Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 2

Сбоку отчаянно крутила стволами счетверённая установка на базе «Максима», пытаясь поймать «лаптёжника» в прицел. Трассеры при дневном свете уходили в небо серыми росчерками, но мимо, хоть расчёт и бил с упреждением, но самолёт умело менял курс. Эх… нет пока у наших нормальных ЗПУ.

Всё происходило слишком правдоподобно для сна или розыгрыша. Боец с посечённой осколками ногой орал так, что слышно было через грохот разрывов, а в воздухе густо пахло взрывчаткой и палёным.

Бомбардировщик заходил на второй заход, и тут я увидел на крыше дальнего бревенчатого строения фигуру. Человек в гражданском торопливо разворачивал что-то белое. Подул ветер, всколыхнув белое полотнище, и я понял: сигнальщик. Обозначает цель для бомбардировщика.

Наводит на объект, падла.

Я перехватил винтовку и открыл затвор, в магазине желтой латунью блеснул патрон. Теперь затвор вперед и четверть оборота вправо, к выстрелу готов. В руках винтовка системы Мосина образца 1891/30 года — трёхлинейка, рабочая лошадка русской пехоты, даже если мерить отсюда, то уже с полвека. С грустью вспомнил свою верную СВД из той жизни, полуавтоматику, оптику, удобный приклад с щекой. Но работаем с тем, что есть.

Рукоять затвора у мосинки расположена посередине, не над спусковым крючком, а чуть впереди — это замедляет перезарядку, и для каждого следующего выстрела, если руки коротки или не шибко гнутся в ватнике, нужно отрывать приклад от плеча. Никакой автоматики, каждый патрон загоняешь вручную. Но молодые руки в новом теле были что надо. И зрение оказалось идеальным. Я ещё не видел своего отражения, но, похоже, сознание угодило в совсем молодого парня.

Спуск у мосинки грубее, чем я привык. Но опыт стрельбы из разного оружия у меня имелся. Так что теперь я, не тратя времени, прижал щёку к прикладу, поймал фигуру на крыше в прорезь планки, свел с целиком и плавно потянул спуск. Секунда — и…

Бах!

Тот, что разворачивал полотнище, дёрнулся и упал. Ветер подхватил белую тряпку и потащил её по крыше, а потом сбросил вниз, скомкал на земле, затеняя пылью.

Самолёт крутанулся, не найдя ориентир, и ушёл на запад, провожаемый отчаянным огнём счетверёнки. Трассеры мелькнули рядом с хвостом, но так и не достали.

Через несколько секунд всё стихло.

Засуетились санитары, оказывая помощь раненым. Откуда-то появился усатый капитан, что-то орал, раздавая указания. Кто-то ткнул пальцем на меня, что-то поясняя капитану, а я стоял, опираясь на винтовку, и всё пытался переварить происходящее.

— С корабля на бал, что называется, — сквозь зубы пробормотал я.

Ко мне подошёл тот усатый. Крупный мужик с обветренным лицом и прокуренным голосом, в петлицах по «шпале».

— Кто такой? — спросил он.

Я молчал, соображая, кто же я теперь.

— Отвечай на вопрос, красноармеец.

— Товарищ комендант, — снова появился вихрастый краснофлотец. — Его, похоже, контузило. Он до этого-то несмелый был, а тут гляньте — совсем белый!

И тут память выдала сама, будто кто-то внутри подсказал.

— Красноармеец Алексей Сотников, — представился я и даже было руку потянул к пилотке, но вовремя опомнился, что с обнаженным оружием так не делают.

Всплыли имя и фамилия. Как? Не знаю… Готов был поклясться, что ничего больше про своего предшественника не помню. Имя и фамилия — и всё. Как-то выборочно работала эта чёртова память.

— Это ты сигнальщика подстрелил? — комендант кивнул на тело, что уже стащили с крыши и уложили на перроне.

На сигнальщике мятый пиджак, больше похожий на спецовку. Брюки заправлены в старые сапоги. Лицо обычное, неприметное, такой человек мог быть кем угодно — путевым обходчиком, колхозником. В виске осталась аккуратная дырочка от калибра 7,62. С другой стороны голова разворочена — выходное отверстие всегда больше входного.

— Ну не знаю, товарищ капитан, — пожал я плечами. — Может быть. Все стреляли, и я тоже.

Старое правило снайпера — оставайся всегда незаметным. Ему я и следовал. Тем более, пока толком не освоился в новом времени, и привлекать к себе внимание с первых шагов совершенно ни к чему.

— Да он это, он! — начал какой-то ефрейтор с перевязанной рукой. — Я видел, как он из канавы жахнул! И главное, как ещё разглядел, ведь не целился почти.

— Может, и я, — повторил я. — Испугался. Выстрелил. Повезло, товарищ капитан.

Комендант посмотрел на меня, потом на тело на перроне, потом снова на меня. Помолчал, протянул мне широкую ладонь и сказал негромко:

— Молодец, сынок. Там же склад временный с боеприпасами. Если бы рвануло — всем бы тут амба.

Я пожал ему в ответ руку и пока промолчал. Хотя следовало что-то сказать, типа «служу трудовому народу». Или нет? Насколько помню, в конце тридцатых уже по уставу начали говорить «служу Советскому Союзу». Ладно, потом разберемся. Уловив на себе выжидательный взгляд усатого, я выдал:

— Стараемся, товарищ капитан.

И от меня отстали.

— Десять минут, привести себя в порядок — и выдвигаемся дальше! — скомандовал лейтенант. — Пеший марш.

— Так стемнеет скоро, товарищ командир, — подал голос вихрастый моряк. — Не заблудимся?

Лейтенант обернулся. Фамилия у него оказалась Потапов, Михаил Андреевич, — это мне тоже подсказала чужая память, выдав данные так же внезапно и столь же скупо, как десять минут назад собственные имя и фамилию.

— По зареву пожаров будем ориентироваться, — ответил Потапов.

— Каких пожаров? — спросил я.

Тот посмотрел на меня, и в глазах его мелькнуло что-то такое, от чего мне стало не по себе.

— Сталинград горит, — сказал он.

Ко мне подошел краснофлотец.

— Тебя как звать-то, блаженный?

— За блаженного в зуб можно схлопотать, — спокойно и с улыбкой проговорил я.

— Зачем врёшь, что в диверсанта попал? Наверное, кто-то другой крысеныша подбил. Ты ж сам говорил, что ты этот… музыкант. Тьфу на вас…

Он даже картинно сплясал, залихватски отбив ладонями по штиблетам, вскидывая ноги. И задорно пропел:

Скрипачок начистил туфли,

Чуб приплюнул на бочок.

Мы в атаку шли под пули,

Он — со скрипкой во кружок.

Рядом вмиг собралась толпа зрителей. Но парень окинул всех насмешливым взглядом:

— Ну шо лупаете? А ну плати за цирк.

— Нешто за частушки нынча отстёгивать надобно? — крякнул квадратный боец в пилотке набок.

— А ты как хотел? За филармонию рупь берут. Вон, музыкант соврать не даст, — ткнул он в мою сторону. — Да, музыкант?

— Денег нема.

— Я ж не гордый, я и харчами с махоркой возьму. Ну!..

— Уже всю махру повытаскал, шалабол, — махнули бойцы и разошлись.

— Клоун, — улыбнулся я, глядя на моряка. — Был у меня во взводе, то есть в кружке, такой же балагур.

— Шо? — непонимающе уставился на меня парень.

— Я говорю, Лёхой меня кличут, а ты чьих будешь? — как-то самой собой получалось словить и изобразить местный говор, спасибо рефлексам красноармейца Сотникова, кем я теперь стал.

— Ванька я… — отозвался собеседник и важно подбоченился. — Морячком кличут. Но для тебя, музыкант — я Иван Прохорович Семибородов. Мы ж не кореша с тобой, я вашего брата не уважаю.

— Какого еще нашего? — вскинул я бровь.

— А то ты не знаешь. Ха!

И Морячок усвистал стрелять махорку, а я призадумался…

Получается, что я на пороге самой кровопролитной битвы за всю историю человечества. Сталинградской битвы.

Что ж… Мне бы только оптику да самозарядную «Светку» раздобыть.

Глава 2

Двигались мы в ночной темноте. Дорога шла вдоль редкой посадки, где пыль смешивалась с волжской сыростью. Я на себе ощутил прелесть обмоток, все же для больших расстояний они удобнее сапог, да еще и компрессию держат — ноги не отекают, выходит что-то типа лечебных чулок. Всегда считал, что обмотки делают из хлопковой ткани, вроде куска простыни или рубахи, а в реальности они оказались трикотажными.