Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 276

– Из Хакасии, – Потапов уважительно покачал головой. – А что, сам ты бывал там?

– Да нет. Слышал только, что медведи у них по улицам ходят, – улыбнулся я.

Потапов хохотнул, и морщины у глаз его разбежались светлыми лучиками.

– Добро, Алексей. Помогу определить Чаптыкова тебе в снайперскую группу.

Заключённых пятой роты вывели на утреннее построение еще затемно, при свете прожектора.

Ротный фельдфебель, немолодой, сутулый, с сорванным на бесконечных перекличках голосом, встал перед строем со списком и начал выкрикивать фамилии. Заключенные, сиплые спросонья, отвечали вразнобой, усталыми голосами. Потом настал черёд работ, и фельдфебель принялся зачитывать распределение по рабочим командам.

Работы на этот раз выпали не слишком опасные. Одним командам предстояло расчищать от завалов проезды между кварталами, чтобы к передовой могла подойти техника и артиллерия. Другим было велено оборудовать огневые точки в уцелевших полуподвалах. Пробить в фундаментах амбразуры, кое‑где выложить изнутри мешками с песком. Ростовцев слушал и прикидывал, что день выйдет тяжёлый, ломовой, но по здешним меркам почти безопасный. Лучше долбить кирпич и бетон, чем едва ли не вручную искать мины.

– А разминирование? – раздался голос Бреннера, когда фельдфебель закончил.

Он стоял в стороне, в тени у ворот, и до этой минуты в развод не вмешивался.

– Герр гауптман, – фельдфебель повернулся к нему. – Ближние участки мы разминировали полностью. Лежащие дальше простреливаются с русских позиций. Работать там пока опасно.

– Хм… Опасно… – Бреннер задумчиво выдержал паузу. – Но возможно?

– Возможно, герр гауптман.

– Раз возможно, работу продолжать. Отправьте туда небольшую группу, пусть продолжают. Троих, я думаю, хватит. – Он подумал, подошел ближе, что‑то прикинул и поправил сам себя: – Нет, лучше четверых.

Фельдфебель протянул ему список, и Бреннер медленно повёл пальцем сверху вниз. Строй притих. Что означали дальние участки, здесь знал каждый, поэтому все следили за его рукой и ждали, чья фамилия попадётся первой.

– Этого. Этого тоже. И вот этих двоих, – произнёс Бреннер, несколько раз ткнув пальцем в список.

Он вернул бумагу фельдфебелю, заложил руки за спину и оглядел строй.

– Вчера во втором бараке произошла драка. Если кто‑то решил, что я об этом не узнаю, он плохо представляет порядки в моей роте. Виновные будут наказаны. Сегодня им представится возможность доказать, насколько сильно они хотят жить.

Бреннер развернулся и пошёл к воротам, а уже на ходу бросил:

– Фельдфебель, зачитайте.

– На разминирование дальних участков назначаются… – Фельдфебель поднял список к глазам. – Ростовцев. Фогель. Кранц. Штайн.

Вот оно что, подумал Ростовцев, и внутри неприятно похолодело. Он, Фогель и Кранц – вся наша троица с соседних нар, в полном составе. Четвёртым оказался Густав Штайн, здоровяк с перевязанным ухом, которого после вчерашней драки всё же успели сводить в медпункт и потом вернуть обратно в барак.

Выходило, Бреннер решил наказать их за ту самую драку. Только выбирал он не столько виновных, сколько тех, кого давно хотел поставить на место. Значит, решение было принято заранее, а утренний развод лишь дал удобный повод.

Особенная жизнь, которую Бреннер обещал ему при первой встрече, начиналась. И первым подарком было минное поле прямо под прицелом вражеских стволов.

Остальная рота заметно выдохнула. Разбирать завалы, таскать мешки с песком и долбить кирпич было тяжело, но всё же не так, как идти по минному полю, где каждый шаг мог оказаться последним.

Роту построили в колонну и под конвоем увели на работы. Ростовцева, Фогеля, Кранца и Штайна оставили у барака, дожидаться отдельного конвоя, который должен был сопроводить их на дальний участок.

Бреннер ушёл в контору, к своим бумагам, и площадка у ворот опустела, если не считать пары солдат с собаками и пулеметчика на вышке.

Элеонора выбралась из машины и закурила. Бреннер возил её с собой уже не первый раз, словно нарочно выставляя напоказ. Ему льстило, что рядом с ним всюду находится такая красивая женщина, а тщеславия гауптману было не занимать. Охрана к Элеоноре привыкла, а часовые, зная характер своего командира, предпочитали не задавать его спутнице вообще никаких вопросов.

Она неспешно прошлась вдоль забора, посмотрела вслед уходящей рабочей колонне, а потом, будто из простого любопытства к лагерным порядкам, свернула к бараку. Окна конторы, где Бреннер сидел над бумагами, выходили на другую сторону. Элеонора это хорошо знала.

Четверо оставшихся после развода сидели на корточках у стены, грелись на скупом утреннем солнце. Конвоир, приставленный к ним до отправки, отошёл к воротам перемолвиться с собачником и закурить. Элеонора остановилась в двух шагах от стены, и Ростовцев поднялся ей навстречу, сам не зная зачем. И хотел сделать вид, что не узнал, да ноги сами распрямились. Кранц, Фогель и Штайн переглянулись и молча отодвинулись вдоль стены к дальнему углу. Проявили тактичность.

– Здравствуйте, Дмитрий, – сказала она.

– Здравствуйте.

Она достала из‑под полы пальто небольшой свёрток в серой бумаге и, быстро оглянувшись на ворота, протянула Ростовцеву.

– Возьмите. Тут хлеб, сыр и немного копчёной колбасы. Из тех запасов, которые мне… – Она запнулась и поправилась: – Которые у меня есть.

– Спасибо вам. Правда. Но я не могу принять. – Ростовцев не протянул руки. – Выглядит так, будто вы подаёте нищему. Простите.

– Дмитрий, это не подачка. – Элеонора говорила тихо, и обычной уверенности в её голосе сейчас не было – словно она и сама сомневалась во всём. – Вам надо держаться. Вы должны есть, должны сохранять силы. Я помню наш танец. Вы тогда совсем другим были.

Он промолчал, и она, чуть поколебавшись, продолжила ещё тише:

– Нас здесь, в Сталинграде, и без того осталось немного. Таких, как мы. Русских.

Ростовцев чуть усмехнулся.

– Русским вы меня теперь называете?

– А разве вы не русский?

Он посмотрел на неё внимательнее.

– Двадцать лет жил среди немцев.

– Это ничего не меняет… У вас другие корни…

– Только мы с вами служим им, – Дмитрий кивнул в сторону часовых.

– Служим, – тихо согласилась Элеонора. Казалось, каждое её слово в этом странном разговоре не отдаляло её от привычного, а будто приближало к чему‑то. К тому, что каждый человек должен знать, чтобы жить. – И я всё чаще думаю, а как могло быть иначе?

Ростовцев нахмурился.

– Опасные вещи говорите.

Она на мгновение посмотрела в сторону ворот:

– Я лишь хочу сказать, что вам нельзя сгинуть. Нас и так слишком мало.

– Кого нас? Предателей? – спросил он.

Элеонора покачала головой:

– Я вас предателем не считаю…

– А кем же вы меня считаете? – спросил Ростовцев с искренним удивлением, неловко спрятанным под ехидством и раздражением.

Элеонора прищурилась, словно вопрос оказался неожиданно сложным, а потом тихо и четко проговорила:

– Хорошим человеком, который попал в беду.

Дмитрий немного помолчал и кивнул.

– Что ж… Спасибо. Пусть будет так. Но знайте, я вас тоже не… то есть, ни в чем не виню…

– Значит, договорились, – улыбнулась женщина, и от этой улыбки на душе у Дмитрия потеплело. Она снова протянула ему свёрток. – Берите, Дмитрий. Хотя бы потому, что завтра вам понадобятся силы.

Он смотрел на её руку в тонкой перчатке, на свёрток в серой бумаге, из‑под которой пахло хлебом и копчёной колбасой. Но думал не о еде. Она назвала его русским. Сказала «мы», причислив к своим, хотя знали они друг друга совсем немного. И странное дело – Ростовцеву не захотелось её поправлять.

Двадцать лет он прожил среди немцев, когда вырос – носил немецкий мундир, служил в немецкой армии и давно привык считать эту жизнь своей. А теперь с его формы сорвали знаки различия, из рук вырвали оружие, загнали за колючую проволоку и отправляли на минное поле под русские пули. Люди, которым он служил, больше не видели в нём товарища или солдата. Для них он был никем, серой тенью в обносках.