Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 277

И впервые за много лет Дмитрий вдруг ясно почувствовал, что и сам смотрит на них уже иначе.

Не как на своих.

Мысль оказалась неожиданной, но не испугала его. Наоборот, после слов Элеоноры внутри стало немного легче. Понятнее, будто в сумерках загорелась первая небольшая лампочка.

Ростовцев протянул руку и взял свёрток:

– Спасибо.

– Берегите себя, Дмитрий, – сказала Элеонора вполголоса, заметив возвращавшегося от ворот конвоира. – Пожалуйста, берегите…

Она повернулась и неспешно пошла к машине, снова превратившись со стороны просто в досужую холёную даму при немецком чине, которой вздумалось из спеси и любопытства поближе заглянуть к баракам.

Дмитрий старался не смотреть ей вслед. Странно, но сейчас его меньше занимало то, что ждало впереди. Гораздо сильнее тревожило другое: что она подумала о нём, увидев ряду заключенных.

Пожалела? Эта мысль неприятно задела. Жалости от неё он не хотел. Ему вдруг стало стыдно, только за что именно – он и сам не понимал. За этот свёрток? За оборванную форму без знаков различия? За то, что вообще оказался здесь? Или за то, что ещё совсем недавно считал себя своим среди тех, кто теперь обращался с ним как с отбросом?

«Хороший человек, который попал в беду».

Фраза не отпускала. Не только этот приятный мелодичный голос, эти прекрасные глаза и мягкая рука вспоминались снова и снова. Сами слова.

Ростовцев опустил глаза на свёрток, потом снова посмотрел вслед Элеоноре. Ему вдруг стало важно не только то, кем считает его она. Куда важнее было понять, кем он теперь считает себя сам.

Глава 22

На позиции я разбил нашу группу на пары.

Алию поставил с Гришкой, Саяна взял к себе вторым номером. Долгие часы глядеть в оптический прицел сложно, это только в кино снайпер сутками не отлипает от окуляра. Поле зрения у прицела узкое, глаз быстро устаёт, а что делается в стороне от твоей трубки, перестаёшь замечать вовсе. Для того и нужен второй номер. Наблюдатель спокойно работает с биноклем, двумя глазами, а первый лишь время от времени прикладывается к прицелу, чтобы не растерять точки прицеливания и приноровиться быстро выносить ствол в нужный сектор. Сектора мы нарезали и обговорили, когда солнце только всходило, и в каждом из них назначили приметный ориентир. Скажет наблюдатель: «правый сектор, левее сгоревшего танка», и прицел быстро находит место.

Паре Алия‑Гришка я приказал работать без сигнала, по обстановке, но не торопиться. Выйдет группа разминирования, пусть подойдут и те, кто к ней приставлен. Сапёры и конвоиры. Их и снимать в первую очередь. Уберём тех, на ком работа держится, а штрафники, глядишь, и сами разбегутся.

Позиции мы оборудовали в темноте, по своему снайперскому обыкновению, эта наука у группы была отработана до автоматизма. Алия с Гришкой расположились значительно левее нас. Сперва они облюбовали было перевёрнутый обгоревший трамвай, но сами же его и забраковали, я даже подсказать не успел. И правильно забраковали. Приметные одиночные предметы вроде подбитого танка,, удобные воронки или уцелевшие среди руин строения для лёжки не годятся. В них стрелка первым делом будут искать, к тому же вражеская артиллерия и корректировщики держат такие точки давно пристрелянными и изученными. Так что ребята мои забились в щели между вздыбленными фундаментами разбитых домов, там их совершенно не было видно среди однородной массы обломков и кирпичей. Связи с ними, понятно, не было никакой.

Эх, подумал я, сюда бы рации из моего времени – совершенно крохотные и лёгкие по понятиям сегодняшним. Носимые радиостанции у нашей армии уже имелись, только такую коробку с батареями в снайперскую вылазку не потащишь. Впрочем, от мечтаний сейчас проку не было.

Мы с Саяном устроились среди обломков разбомблённого дома, напротив самого минного поля.

Территория перед нами так и дыбилась, вся в воронках, с грядами обломков и битого кирпича, и на дальнем крае торчала на палке деревянная табличка. На ней черной краской нарисован череп с перекрещёнными костями и надпись по‑немецки: «Ахтунг! Минен!»

Давно рассвело. Сквозь хмурую поволоку солнце проглядывало сегодня несмело. Набежал ветер. Световой день начался, а на участке не показывалась ни одна живая душа.

– Спит долго зверь, – тихо проговорил Саян.

– Может, передумали разминировать, – предположил я, уже немного расстроившись, что впустую сидим. – Но будем ждать. Как ты там про терпение говорил? Нравится мне твоя хакасская поговорка.

– Зверя берёт не тот, кто меткий, – глубокомысленно изрек Саян, не отрываясь от бинокля. – Зверя берёт тот, кто терпеливый.

Это таежная правда хорошо ложилась и на нашу снайперскую науку.

Прошёл ещё час, и Саян проговорил:

– Идёт зверь, командир. С палкой идёт. Правый сектор, левее танка.

– Ну наконец‑то.

Я приник к прицелу и перевел ствол в указанный сектор. По краю поля, растянувшись цепочкой, шли люди с длинными щупами.

– Один зверь, – считал Саян. – Два зверь. Три зверь. Четыре зверь. Всё… Маловато будет.

Маловато, это он верно подметил. Всего четверо. А где обещанная рота? Или это разведка минного заграждения, первая проба?

– Форма у них странная, кто во что горазд, – сказал я. – Ну‑ка, глянь получше.

Мой ПУ давал увеличение в три с половиной раза, и на такой дальности мелкие детали формы уже расплывались. У Саяна был шестикратный Б‑6 – бинокль для наблюдения куда удобнее винтовочного прицела: увеличение почти вдвое больше и под оба глаза.

Саян недолго поводил биноклем по цепочке людей.

– Штрафные, похоже, – наконец, сказал он. – Оружия нет, только палки. Знаков тоже нет.

Уложить всех четверых мы могли в любую секунду, и ребята мои, слева, это понимали не хуже моего, никто не торопился. Я продолжал глядеть в прицел, но не на четвёрку, а вокруг них, и ждал подвоха. Не могут осуждённые ходить по ничейной земле одни, где‑то рядом обязан быть конвой.

И конвой, наконец, обозначился. В глубине, за грядами, я насчитал ещё четверых, причём двое были с собаками на поводках. Еще нашёлся пятый, без видимого оружия, только с сумкой на боку, но пистолет‑то у него, наверное, все же имелся. Похож на сапера. Группа для разминирования в полном составе. Только на открытое место эта пятерка не выходила. Расположились они с умом, так, чтобы четвёрка штрафников со щупами была у них перед глазами, а самих их закрывали развалины.

Близость наших позиций их, видать, пугала.

– Ждём пока, – сказал я. – Может, ещё подтянутся.

– А если зверя мало будет?

– Тогда придётся ликвидировать этих. Приказ у нас понятный: не дать разминировать.

А четверо в разномастной форме тем временем принялись за работу. Щупы их почти отвесно входили в грунт, укол за уколом, вдоль широкого пологого завала, через который при желании прошла бы и техника. Работали медленно и сторожко. Потом один из них замер со щупом в руке.

Замер, присел, осторожно повёл руками у земли и воткнул рядом колышек с тряпицей. Поднялся, повернулся, крикнул что‑то своим. И вот тут я присмотрелся именно к нему, и в прицеле его фигура показалась мне знакомой. Знакомой до того, что в груди ёкнуло.

Я выхватил у Саяна бинокль, приложился, проморгался.

Твою ж дивизию!

Долговязая фигура, длинная шея, осанка, эта манера держать голову чуть набок. Ну конечно… сомнений не осталось.

Рудольф Фогель!

В штрафную часть, выходит, загремел. Подробностей я знать не мог, но, главное, видел, что он живой. После нашего налёта на штаб Лангенау, когда Рудольф увёл нас из‑под удара, я всё опасался, что алиби, которое я ему выстроил, не сработает или сработает вкривь, и тогда ему конец.

Сработало, значит. Наполовину. Не расстреляли. Фух…

– Саян, – сказал я. – Давай бегом к Гришке с Алиёй. Скажи, долговязого не трогать ни в коем случае. Скажи, это Рудольф Фогель. Они поймут.