Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 273

Последние слова он произнёс с такой ухмылкой, что Лангенау скрипнул зубами.

– И вот я здесь.

– Ты просто не понимаешь, куда ввязался. – Лангенау резко перешёл на «ты». – Здесь не Европа. Я даже не говорю о русских. Здесь сами немецкие солдаты ведут себя совершенно по‑другому. Чтобы командовать ими, нужно самому уподобиться зверю. Хвалёная немецкая дисциплина, которую ты видел на парадах, здесь пошатнулась. Порядок в этой армии держится на страхе перед офицером. Ты сможешь быть жестоким со своими солдатами? Назначать суровые наказания за малейший проступок? Случаи дезертирства и предательства участились, если ты не знал.

Обер‑лейтенант и бровью не повёл.

– Я справлюсь.

– Ты не знаешь, на что способны они… Я про русских.

Обер‑лейтенант и теперь в лице не переменился, будто ему не сказали ничего нового и поразительного.

– Русских я готов убивать день и ночь, – сказал он. – И готов подписаться под каждым словом Геббельса о том, что с ними надлежит сделать. А что касаемо немецких солдат, то тому есть причины… Я считаю, что в Сталинграде огромное разлагающее влияние на германскую армию оказывает установившаяся в ней система работы против мирного населения. Грабежи, мародёрство, издевательства над населением. Это разъедает дисциплину. Солдаты вермахта превращаются в неуправляемых зверей, а ими надо управлять. Убийство мирных жителей, в особенности евреев, стало обычным делом.

– Евреи – свиньи, и уничтожать их есть проявление культуры, – отозвался Лангенау.

– Никто и не спорит, герр оберст. Но всё должно быть упорядочено. Убийство должно быть казнью возмездия. Процедурой, почти торжеством. Не уподобляться пьяной расправе в подворотне.

Курт фон Лангенау сузил глаза.

– А ты, стало быть, молодой и целеустремлённый, приехал и всё здесь изменишь. – Оберст откинулся на спинку кресла. – Нет, обер‑лейтенант. Здесь солдат не могут обуздать даже в исправительных частях. В Сталинграде их полно, этих частей. И знаешь, как их называют?

– Как?

– Химмель‑фартскомандо. Буквально, команды по поездке на небеса. Отбывающих наказание ставят на самые гиблые участки фронта, и жизнь их там не длиннее двух‑трёх недель. И что же? Дисциплина и настроение все равно падают, несмотря на угрозу таких репрессий.

– Это я могу объяснить, – сказал обер‑лейтенант. – Летние успехи на юге России подогрели упавший было дух наших солдат. А теперь они видят упорное сопротивление под Сталинградом и на Кавказе, колоссальные потери в людях и технике, приближение второй русской зимы. Всё это снова гонит настроение вниз. Тут нет никакой загадки, и пугать меня этим не нужно. Я готов к такой службе…

– Я тебя не пугаю. Я говорю факты. Отказы выполнять приказ, антивоенные разговоры – всё это было и раньше, а чем дольше тянется война, тем этого всё больше. – Лангенау подался вперёд. – Так что сидел бы ты в своей тёплой Франции и не совал носа куда не следует.

– Я не могу там сидеть, – ответил новый заместитель. – Я знатного рода. Мне не к лицу оставаться в стороне.

– При чём здесь род⁈ – Лангенау грохнул кулаком по столу. – Мы единая нация! Или кто‑то смеет над тобой насмехаться?

– Смеют. Аристократ, а войска в атаку не водил. Ни разу. У вас здесь один враг, большевики. А у нас во Франции войны нет. И почти не было. В Европе тихо, и отношения там между своими другие. Там тоже идёт разложение, только не такое, как здесь, и в другую сторону.

– Какое ещё разложение? – Лангенау вскинул седеющую, аккуратно подстриженную бровь.

Новый заместитель сделал шаг назад, но отступлением это точно не выглядело. Скорее, он расположился вальяжнее, если только так можно сказать про того, кто всё ещё стоит перед начальством.

– А я расскажу. Между солдатами из разных областей Германии давно пролегла трещина. Больше всех недовольны войной уроженцы запада, Рейнской области, Рура, Вестфалии. Их города бомбят англичане, и они получают из дома тревожные письма. А жители областей поспокойнее, скажем, Тюрингии, Баварии, Силезии, войны на своей шкуре не почувствовали. Для них она всё ещё весёлое и даже забавное времяпрепровождение. Большая часть молодых силезцев служит в частях СС. Это жестокие, беспринципные солдаты, которые не стесняются ни грабить, ни воровать. Я их, положим, понимаю. Но грызня между немцами из разных земель – это позор для Германии. И я не желаю больше участвовать в этом позоре, а боевые действия наблюдать со стороны.

Побледневший Лангенау смотрел теперь с прищуром недоверия.

– Что ты несёшь⁈

То ли сами эти слова так возмущали его, а то ли то, кто и как их произносил. Но собеседник только знакомым движением вздёрнул бровь и продолжил излагать.

– То, что есть, герр оберст. Уроженцы Восточной Пруссии считают истинными германцами одних себя и открыто насмехаются над солдатами из западных областей. Те в ответ зовут пруссаков упрямыми ослами. А потом те и другие вместе потешаются над вестфальцами. Про отношение к румынам, венграм и итальянцам я и вообще лучше промолчу. Всякий истинный немец полагает себя природным господином этих народов и презирает их.

– Это так и есть, – сказал Лангенау и в первый раз за весь разговор кивнул. – При совместном расквартировании немцы получают лучшие дома и лучшее довольствие. И простой немецкий рядовой считает себя вправе сделать замечание офицеру венгерской или румынской армии.

– Рядовой – офицеру? Я понимаю, что эти народы у нас зовутся вспомогательными, и это само по себе говорит о многом. Только для дисциплины единой армии это отрава. Одолеть русских мы сможем, лишь сплотившись. Лишь если каждый внесёт свою лепту в великую победу.

– А ты за этой победой и приехал? И веришь в нее?

– Да… Потому я и здесь.

Лангенау поднялся из‑за стола. Обошёл его, встал напротив, и они несколько секунд мерили друг друга взглядами, полковник и обер‑лейтенант, старый и молодой.

– Здесь тебе нечего делать, – наконец, тихо сказал Курт фон Лангенау. – Пока не поздно, отзови рапорт.

– Ты же знаешь, отец, – улыбнулся Альберт фон Лангенау. – Рапорт отозвать невозможно. Приказ уже подписан. Теперь я буду служить рядом с тобой.

– Я не хотел этого. Ради твоего же благополучия, сын.

– Благополучие невозможно, пока Советы не пали под нашими войсками.

Альберт чётко, как на плацу, повернулся кругом и вышел. Дверь за ним закрылась.

А отец сел, устало откинулся в кресле и посмотрел на фотографию, что стояла на краю стола, среди бумаг. С фотографии, ещё с лейтенантскими погонами, улыбался его новый заместитель, сын, и глядел куда‑то вдаль, поверх объектива. За его плечом поднималась Эйфелева башня.

Ночью мы выбрали отличную позицию. Где‑то здесь, на подступах к Мамаеву кургану, как сказали дивизионные разведчики, сидел немецкий командный пункт, управлявший подразделениями на участке. Мы пробирались к Дому Потапова и по пути решили задержаться на день, провести свою обычную снайперскую работу. Если не было особых заданий, то задача у нас на каждый день стояла одна и та же: уничтожать живую силу противника и технику. А если повезёт, то и кое‑что пожирнее.

Вышли мы затемно и к рассвету лежали на гребне, который я облюбовал, в полукилометре от немецких позиций.

Здесь, у подножия мамаевских склонов, тянулись степные скаты, перепаханные войной, и на дальнем таком скате темнели земляные насыпи – немецкие землянки. С рассветом между ними зашныряли согнутые фигурки в узнаваемых касках.

Гришка от бинокля не отрывался.

– Зашевелились, гады. Могу снять. Вот этого. И ещё одного успею, если поторопимся.

– Не сейчас, – сказал я. – Это обычные солдаты. Нас интересует командный пункт.

– А какой же из них командный? – спросила Алия. – Землянки все одинаковые.

– Вот это мы и должны выяснить.

Замаскировались мы на совесть, каждый оборудовал себе настоящую снайперскую лёжку. Алия забилась в рытвину и припорошила себя сухой травой. Я устроился за нагромождением слипшихся комьев у старой воронки. Гришка пристроился правее, за кустиками, и слился с бурой растительностью.