Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 272
– Какое сегодня число?
– Восьмое ноября, герр оберст‑лейтенант! – торопливо отозвались сбоку. – Вы очнулись. Слава богу. Я сейчас позову доктора…
– Где я?
– В Харькове, герр оберст‑лейтенант. В госпитале. Вас прооперировали.
Рейнгардт несколько секунд молчал.
– Сталинград?
– Что, герр оберст‑лейтенант?
– Сталинград взяли?
Собеседник замялся.
– Нет. Бои продолжаются. Наши вышли к Волге в нескольких местах, но русские всё ещё держат позиции в городе. Особенно у заводов и в центре. Говорят, снова готовится штурм.
Рейнгардт медленно повернул к нему голову.
– Значит, не взяли.
– Пока нет, герр оберст‑лейтенант.
Рейнгардт разглядел своего собеседника. На стуле у стены сидел молоденький ефрейтор с рукой в шине, и лицо его он вспомнил. Ефрейтор. Тот самый, из транспортного самолёта.
– Ефрейтор Дитрих, герр оберст‑лейтенант! – Парень вскочил и вытянулся, придерживая шину. – Мы с вами вместе летели. Я лежу этажом ниже. Доктор разрешил посидеть у вас. Подумал, вдруг что‑то понадобится, когда вы очнётесь. Вы в самолете тогда… вы помогли мне побороть страх.
Пришёл Функ. Осмотрел, посветил в зрачок, посчитал пульс, задал несколько коротких вопросов, и на каждый Рейнгардт ответил коротко и точно. Потом доктор сел на табурет у койки.
– Теперь о главном, оберст‑лейтенант. Вы тяжело ранены, но вы очень живучи. Есть в вас какая‑то внутренняя сила. Состояние ваше стабильно, и теперь я могу заключить, что операция прошла успешно. Ну… если не считать, что теперь вам предстоит жить с увечьем, без правого глаза.
Рейнгардт помолчал. Лицо его, наполовину скрытое повязкой, не изменилось.
– Зеркало, – сказал он.
Дитрих метнулся к стене и принёс зеркало в старой рамке. Рейнгардт взял его и долго смотрел на отражение. Через две или три минуты вернул зеркало ефрейтору и потянулся к стакану с водой на тумбочке.
Пальцы схватили лишь воздух в пяти сантиметрах от стекла.
Рейнгардт поглядел на свою руку. Примерился заново, медленнее, и со второго раза пальцы легли на стекло.
– Стереоскопического зрения у вас больше нет, – сказал Функ, наблюдавший за этим молча. – Первое время особенно трудно будет вблизи. Брать предметы, наливать воду, ступени на лестнице. Потом мозг приспособится.
– Сколько времени?
– Недели. У кого и месяцы.
– У меня будут дни, – сказал Рейнгардт и поставил стакан на тумбочку, на этот раз без промаха. – Мне нужно обратно…
– Оберст‑лейтенант. Я обязан сказать вам это сразу, чтобы вы не строили лишних планов. Вы кадровый стрелок, я читал ваши бумаги. Так вот. К прежней фронтовой службе вы не годны.
– Я смогу стрелять и с одним глазом.
– И дело не только в глазе. Вы перенесли тяжёлую черепно‑мозговую травму, и какие последствия останутся через месяц, через год, сейчас никто не в силах спрогнозировать. Решать будет врачебная комиссия. Вас могут комиссовать. Но если вы изъявите желание служить дальше… возможно, гораздо позже, вас признают ограниченно годным и направят на штабную, тыловую или учебную службу.
Несколько секунд Рейнгардт молчал. Потом отбросил одеяло и спустил ноги с кровати.
– Что вы делаете? – спросил Функ. – Вам нельзя, я запрещаю.
Рейнгардт ничего не ответил. Упёрся рукой в край койки и поднялся.
Почти сразу всё вокруг будто потемнело, в ушах зашумело. Он сделал один шаг, но колено подломилось, и пришлось обеими руками схватиться за спинку кровати. Рейнгардт замер, пережидая приступ слабости. Через несколько секунд зрение прояснилось.
Он выпрямился и попробовал сделать ещё один шаг.
– Герр оберст‑лейтенант! – Дитрих кинулся к нему, подхватил под локоть.
– Прошу вас, вам нельзя! – сказал Функ.
– Мне нужно в Сталинград. – Рейнгардт отвёл руку помощника. – Я не закончил там работу. Где моя форма?
– Забудьте… – Функ встал у него на пути. – Вы ляжете в постель. Немедленно.
– Отойдите, доктор.
– Нет. Послушайте…
Договорить ему не дали. Рейнгардт схватил Функа за ворот халата и рванул к себе. Другой рукой задел перевязочный столик. Инструменты посыпались на пол, а оказавшиеся у самого края ножницы он успел перехватить.
Дитрих в один миг среагировал и повис на руке с инструментом. В коридоре уже загрохотали шаги – на шум бежали санитар и дежурный солдат.
Рейнгардт смотрел на Функа в упор. Взгляд был неподвижным и без всяких эмоций.
– Матильда, – негромко сказал Функ.
Рейнгардт моргнул.
– Что?
– Так звали медицинскую сестру… Вы уже убили одного человека в госпитале, оберст‑лейтенант. Хотите убить еще?
Рейнгардт нахмурился.
– Я никого не убивал.
– К сожалению, убили. В Гумраке, когда пришли в себя после ранения. Медицинскую сестру. Задушили собственными руками.
Рейнгардт опустил взгляд на ножницы, зажатые в побелевшем кулаке.
– Я… этого не помню.
– Это объяснимо… Тогда вы тоже не понимали, что делаете. После такой травмы это возможно. Только это вас пока спасает от уголовного преследования. Если комиссия признает, что вы были невменяемы… Но если вы наделаете еще глупостей сейчас, вам ничего не поможет.
Несколько секунд Рейнгардт ещё держал ножницы – так же крепко, будто готов был всадить их в любого, кто мешал ему теперь же перенестись на передовые рубежи. Потом пальцы медленно разжались, и металл звякнул об пол.
Он попытался выпрямиться, но силы кончились. Руки задрожали, ноги перестали держать, и Дитрих вместе с врачом едва смогли подхватить его и уложить обратно на кровать. На этот раз Генрих Рейнгардт не сопротивлялся.
Глава 20
Нового своего заместителя Лангенау ждал с самого утра, и настроение у него было скверное.
Должность была вакантна после гибели майора Эриха Шмидта, и кем место закроют, полковник до последнего момента не знал. А когда узнал, накануне вечером, из короткой телефонограммы из штаба, то полчаса просидел над ней без движения. И чем дольше сидел, тем тяжелее делалось у него на душе. Не такого заместителя он себе хотел, совсем не такого…
В дверь постучали.
– Войдите! – гаркнул Лангенау, чьё внутреннее чутье подсказывало, что это он.
Сам же полковник схватил перьевую ручку и склонился над бумагами, будто именно сейчас подписывал что‑то безотлагательное.
Дверь распахнулась, по паркету простучали чеканные шаги. Полковнику очень хотелось поднять голову и посмотреть. Но он удержал себя. Рука его выводила на полях сводки бессмысленные каракули, а шаги приближались, и вот вошедший остановился у самого стола и щёлкнул каблуками.
– Герр оберст. Я прибыл для прохождения службы. Вот выписка из приказа о моём назначении на должность вашего заместителя.
Лангенау глаз не поднял. На протянутую бумагу даже не взглянул. Он дописал каракулю до конца строки и только тогда отложил перо, выпрямился и поднял на прибывшего тяжёлый взгляд, уставившись сразу прямо на погоны вошедшего.
– Мне обещали лейтенанта, – сказал он. – Зелёного, необстрелянного. А вы, стало быть, уже обер‑лейтенант.
– Звание я получил недавно, герр оберст. Перед самым назначением.
– Ну‑ну. – Лангенау скривил губы. – Звание, полученное в тёплом тылу. Здесь оно не стоит ничего. Я до сих пор не возьму в толк, как вам удалось добиться этого назначения.
– Ничего удивительного, герр оберст. – Новоприбывшему было около тридцати, он был крепкого сложения и держался со спокойной уверенностью, будто родился таким, а не военная служба его воспитала. – Я много раз подавал рапорт о переводе из Франции на Восточный фронт. Туда, где действительно идут боевые действия. И просился я именно в шестую армию. К вам, полковник. Хотя знал, что вы против.
– Знали… – Лангенау нервно постучал пальцами по дубовой столешнице. – И всё же вы здесь. Как?
– Помогло знакомство с офицером кадровой службы. После гибели майора Шмидта командованию шестой армии требовалось закрыть прореху, и тут подвернулся я. У меня отличная аттестация и безупречная характеристика, – спокойно рапортовал тот. – Еще если прибавить наступающий кадровый голод на командирских должностях Сталинграда. К тому же мой отец считается одним из лучших воинов вермахта. Репутация – не последнее дело в переводе на фронт.