Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 27

Ванька послушно выглянул, держась в тени, и присвистнул.

— И правда. Вон катерок наш пошёл… как на ладошке.

— Вот именно, — сказал я. — Так что отсюда мы никуда.

Наступило затишье, но все знали, что немцы готовят что-то пакостное. Наши бойцы по очереди чистили оружие, снаряжали магазины.

Я продолжал досконально обследовать здание и вскоре взобрался на крышу, где быстро устроил себе удобную позицию на будущее. С крыши было видно воздушные бои за нашими окопами над краем Волги, в районе обрыва левого берега, к которому так рвался немец. Я наблюдал за происходящим в бинокль.

Накрыть переправу немцы пытались всеми силами, совершая днём один авианалёт за другим. Под правым обрывистым берегом ютилась не только точка переправы — там же стояли полевой госпиталь, командный пункт, блиндажи, врытые под самую кручу. Раненые, ожидавшие отправки на другой берег, в блиндажи не помещались и лежали прямо под открытым небом. Когда в небе появлялись немецкие самолёты, им только и оставалось ждать своей участи и надеяться, что в этот раз пронесёт. Иногда и правда проносило, а иногда нет.

Вот и теперь я увидел, как из-за облака вывалилась тройка «Юнкерсов-87», горбатые бомбардировщики с неубирающимися лапами в обтекателях, за то и прозванные «лаптёжниками». Машины перестроились, первый из них завалился в пике. Над рекой потянулся его душераздирающий вой. Пикировщик сбросил бомбу под самый берег, как раз туда, где был наш госпиталь. Кого и сколько накрыло, оставалось только гадать.

— Держитесь, ребята, — прошептал я одними губами, ведь здесь некому было меня услышать.

А «юнкерсы», по своей подлой привычке, выстроились в карусель, чтобы заходить на бомбометание по очереди.

Достать бы тебя, гад. Только из карабина самолёт никак не возьмёшь. Тем более «Юнкерс» — не фанерная этажерка, броня у него имелась, и тут стрелять, только душу травить. Я лежал, смотрел, стиснув зубы, и ничем не мог помочь.

И тут откуда-то сверху на «лаптежников» свалился одиночный советский истребитель. Его тусклый пушечный трассер на мгновение коснулся переднего Юнкерса, этого хватило. Оставляя за собой жирный шлейф черного дыма, немец со снижением ушел в сторону левого берега Волги и быстро скрылся за руинами прибрежных домов.

— Так его! Бей гадов!

Восторгу наблюдавшей за воздушным боем пехоты не было предела. Только что неуязвимый, несущий им смерть охотник, сам превратился в жертву. Оба оставшихся Юнкерса, как по команде, сбросили оставшиеся бомбы и, развернувшись, попытались удрать. Тем временем, истребитель вышел из пикирования, набрал высоту и и развернувшись зашел в хвост одному из «лаптежников». Немец пытался маневрировать, сбивая прицел, стрелок-радист активно огрызался из своего пулемета. Не помогло. Подойдя вплотную, истребитель со второй-третьей очереди таки сбил его. На этот раз дыма не было, бомбардировщик свалился в штопор, видимо был убит пилот, и на четвертом витке упал где-то в районе Мамаева кургана.

Пока Як разбирался со вторым, третий Юнкерс со снижением успел уйти на запад. Убедившись в отсутствии других целей, наш истребитель, судя по силуэту Як, качнул над городом крыльями и ушел на восток.

— Молодец, сокол, — пробормотал я. — Ну, спасибо тебе.

Поблагодарил, пусть он меня и не услышит.

Закончив с обследованием крыши, я спустился в подвал — осмотреться при свете коптилки, а не впопыхах, как раньше. В дальнем углу взгляд зацепился за нагромождение камней и битого кирпича, наваленных рядком. Не похоже было на случайный завал — кто-то складывал это нарочно, подперев крупными обломками с боков. Да и не было этого «бруствера» раньше.

— Ванька, — позвал я. — Это что у вас тут навалено?

— А, это, — Морячок сунулся следом. — Это, пока мы в норе сидели, командир велел бруствер накидать. Из чего было, из того и сложили — камни, кирпич. Мало ли, думали, найдут нас, так чтоб не перестреляли, как котят, да и от гранаты хоть какое прикрытие.

Я провёл ладонью по навалу — за ним, в самом углу, что-то темнело. Ночью на эту непонятку никто и внимания не обратил. Похоже наши ребята что-то откопали случайно, пока складывали стенку. Я отвалил пару камней и нащупал под ними холодную, явно ржавую поверхность.

— А ну-ка свету дай.

Ванька хмыкнул, запалил намотанный на палку лоскут трофейной шинели и поднёс. В неверном свете проступила широкая на вид старая труба. Уходила она под стену подвала и дальше, в землю.

— Коллектор, — сказал я. — Старый ливневый или еще какой. До войны дождевую воду с улиц отводил, не иначе.

— А может, заводской сток, — хмыкнул Ванька. — Аккурат к разрушенному предприятию направлено.

— Вань! Ну вы кроты! Ну вы молодцы!

— И чего? — Ванька почесал нос. — Труба и труба.

— А того, моряк, что идёт она от центра к реке, а значит, тянется как раз в сторону немецких позиций. Если не вся обвалилась, по ней можно пролезть фрицам в тыл и выйти за их спинами. Соображаешь, чем пахнет?

Ванька даже принюхался, а потом, шустро сообразив, присвистнул и уставился на трубу уже совсем другими глазами.

До Потапова я добрался через минуту. Лейтенант выслушал, спустился сам, осмотрел горловину, постучал, посветил внутрь немецким фонариком.

— Если она и впрямь выводит за их позиции, то это нам царский подарок, — проговорил он медленно. — Командарм Чуйков что велел? Бить малыми группами, по ночам. А тут готовый ход, подземный, и ни ракет тебе, ни пулемётов, ни простреливаемой нейтралки. Вылез за спиной у фрица, нашумел и нырнул обратно.

— Вот и я о том, — сказал я. — Только надо ее откопать. От бомб она местами наверняка завалилась.

Глава 12

Работать мы начали в тот же час. Отвалили бруствер, разгребли завал и очистили горловину трубы. Огромная вроде бы с виду, но залезть внутрь можно только на четвереньках. Я протиснулся первым, продвинулся, плечами задевая ржавые бока. За шиворот сыпалась рыжая окалина, пахло сыростью и гнилью, как в старом погребе. Кое-где трубу перекосило и смяло, приходилось ложиться и продвигаться ползком. А потом я вовсе уперся в тупик — земля-то в городе который месяц ходила ходуном от бомбёжек, вот старое железо и лопнуло, образовался завал.

— Нужно рыть, — сказал я, выбравшись. — Там привалило, но, думаю, это не единственный завал.

Дальше мы занялись тем, что разгребали эти пробки. Передовой забойщик выгребал землю то лопаткой, то немецкой каской, набивал в дырявое ведро, найденное в доме, и передавал назад по цепочке, а крайний оттаскивал к выходу из подвала. Нору расширили, и вход в подвал теперь стал побольше. Менялись часто — больше получаса в тесной трубе не высидишь, спину сводит, дышать от пыли нечем.

Припрягли к раскопкам и пленного. Его звали Рудольф — рядовой, лет около двадцати, тощий, с длинной шеей и оттопыренными ушами. Из тех немецких заморышей, кому сначала в учебке жизни не дают, гоняют в хвост и в гриву, а впереди фронт сулит только об одном Бога молить — вот бы уцелеть. Копал он теперь без понуканий и окриков, видать, смекнул, что пока при деле — кровожадные большевики кишки ему не выпустят. И всё поглядывал украдкой на Танюшу.

— Слышь, Скрипач, — Ванька подгрёб ко мне в трубе, понизил голос и кивнул на немца. — А с этим что опосля делать станем? Как труба готова будет?

— Сам понимаешь, — ответил я, не оборачиваясь. — Зачем неумные вопросы задаешь, Вань. Он знает о стратегически важном ходе. Как думаешь, мы его в благодарность за ударный труд отпустим и премию дадим?

— Да я бы вообще его хоть щас к стенке, — Ванька вздохнул. — Вон как на Таньку нашу зыркает. Хотя копает справно. Старательный, паршивец. Эх, ваксы нет, я б его заставил штиблеты мне почистить. У тебя нет ваксы, Скрипач?

— Зачем тебе чистить, ты же как крот сейчас, — хмыкнул я, дабы перевести разговор.

— Скоро там конец? — не унимался Морячок. — Ужо не терпится.