Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 269
Отлично! Вот ты где, гад!
Немец продолжал стрелять, и я дождался, когда он откроется чуть больше, и выстрелил под его же очередь, чтобы мой одиночный выстрел утонул в трескотне. Ствол немецкого автомата дёрнулся вверх и застыл.
Минус один.
Я остался лежать, наблюдая за соседним укрытием. Второй автоматчик ещё стрелял, не заметив, что произошло рядом. Он лежал за плитой. А мне с этой позиции уходить без результата всё равно было некуда.
Прицелился. Вдох, плавный выдох и…
Выстрел!
И второй автоматчик ткнулся в землю мордой. Больше из этой щели не стреляли.
С третьим автоматчиком всё оказалось сложнее. Тот, что убил Еремина, после нескольких очередей исчез за кладкой. Видимо, понял, почему вдруг его товарищи один за другим замолчали, и теперь не спешил показываться. Ушел глубже за кладку и выжидал.
Я продолжал наблюдать за его укрытием. Там же, среди обломков, виднелась сумка Еремина. Из‑под клапана торчало тёмное стекло бутылки. Целая, иначе бы загорелась. Я посмотрел на щель немца, потом снова на бутылку.
Расстояние было небольшим. Если получится, огонь заставит его хотя бы на мгновение показаться из укрытия.
Прицелился… и… Выстрел!
Стекло лопнуло, смесь разлилась по камням и вспыхнула. Пламя поднялось прямо перед немецким укрытием, дым потянулся по земле. До самого автоматчика огонь не доставал, но сидеть спокойно по соседству с огнем обычно всё‑таки очень трудно.
Немец дёрнулся, чуть высунулся, пытаясь понять, что происходит.
Этого мгновения мне хватило.
Бах!
Голова и плечо исчезли за обломками. Нет, он не просто спрятался – я точно видел, как разнес его переносицу пулей.
Немецкий пулемёт продолжал работать, там солдат еще не знал, что совсем рядом снайпер. Пока стреляли автоматы, подобраться к станции было нельзя, но теперь основные щели‑амбразуры молчали. Я осмотрел террасу и заметил воронку. С прежнего места её почти не было видно, а отсюда стало ясно, что она лежит напротив полуподвала, откуда строчит пулемет. Сам полуподвал оттуда тоже открывался иначе, выступ склона больше не заслонял бы его.
И я пополз к воронке.
Бой тем временем продолжался. Наша рота пока не поднималась, но бойцы держали немцев огнём, не давая им спокойно высунуться из укрытий. В общей трескотне автоматов и пулемётов я несколько раз уловил знакомый сухой хлопок – похоже, работала Гришкина СВТ.
До воронки добираться пришлось долго. После каждого перемещения на несколько метров нужно было замирать, слушать и ждать, не заметили ли меня. Пулемётные очереди по‑прежнему уходили в сторону роты, но я всё равно чувствовал напряжение: одна ошибка – и следующая очередь моя.
Наконец, я дополз до воронки, устроился за краем и осторожно подтянул винтовку. Снова посмотрел в прицел.
Внутри норы было темно. Когда пулемёт открывал огонь, вспышки на мгновение освещали пространство вокруг, и я начал различать движение.
Там было двое. Один вел огонь, второй, находясь рядом, помогал с лентой и следил за обстановкой.
Я несколько секунд наблюдал за ними, пока не усвоил наверняка, где находится каждый из этих двоих. Торопиться было нельзя. Один выстрел – и они сразу поймут, откуда их увидели. После этого второй уже не даст мне такого шанса.
На очередной паузе пулемётчик подался в сторону. Теперь его лицо оказалось ближе к свету, проникавшему через продух, и я выстрелил. Немец упал за оружием. Тут же к нему метнулся второй, и это была его роковая ошибка.
В тот же миг я выстрелил снова. Пуля ударила его в ухо. Точно я не видел, но выходило так. И по тому, как он упал бесчувственным кулем, стало ясно, что пробита голова, смерть наступила мгновенно. Пулемёт навсегда замолчал, но я не отнимал щёку от приклада. Оставалось ещё два автоматчика.
Их мне не видно… Бьют откуда‑то с фланга.
Как достать?
Но тут сработали мои снайперы. Кто выстрелил, Гришка или Алия, я не понял. Фланговые автоматчики включились в бой, так как погибли фронтальные. Их с наших укреплений было прекрасно видно. Не прошло и минуты, как автоматы стихли. Я точно знал, что их сняли мои воспитанники.
И больше не стал ждать. Осторожно приподнялся из воронки и коротко махнул ушанкой в сторону своих.
Увидел комбат?
Да, увидел… Через несколько секунд от наших позиций донеслось протяжное «ура». Цепь поднялась и пошла вперёд. Бойцы перебегали от одного укрытия к другому, сокращая расстояние до станции.
Я снова лёг за винтовку и продолжил наблюдать за немецкими позициями. В развалинах ещё оставались солдаты. Они стреляли из‑за плит и обломков, пытались задержать наших, но прежнего плотного огня уже не было. Главного преимущества, пулемёта и автоматных точек, они лишились.
Пока рота двигалась вперёд, я снял ещё несколько немцев, которые на мгновение высунулись из‑за укрытий. Долго они уже не могли держать оборону. Наши добрались до плит, несколько бойцов перескочили через обломки и скрылись внутри кирпичной коробки станции.
Стрельба стала редеть. Потом изнутри донеслись короткие очереди, крики, ругань и шум близкого боя. Через несколько минут и это стихло.
Насосную и устье оврага мы отвоевали. Рота закреплялась среди развалин, ребята подтаскивали ящики с боеприпасами, споро обживая отбитые укрепления. Одного немца взяли живым. Всего одного. В пылу боя и в рукопашной наши бойцы пленных не брали, всех ликвидировали, а этот как‑то выжил. Его вывели из полуподвала с поднятыми руками и испуганными, вытаращенными глазами, и, как был серый от пыли, повели к командному пункту.
Сизова и тяжело обгоревшего Еремина санитары перенесли к стене станции и положили рядом с другими погибшими. Комбат подошёл к ним, снял шапку и несколько секунд молча стоял, глядя на тела.
А больше времени и не было. Снова надев шапку, он обошёл развалины, осмотрел переднюю стену и заглянул под плиты. Присел возле бывшей огневой точки пулемёта, посмотрел внутрь, потрогал рукой край кирпичной кладки. Потом поднялся и подошёл ко мне.
В руках у него была самокрутка. Он прикурил, затянулся и некоторое время смотрел на станцию.
– Все огневые точки подавил, – сказал он, наконец. – Одной винтовкой.
– Не одной, товарищ капитан. – Я пожал плечами. – Ефрейтор Валиева и ефрейтор Демидов помогли. Без них бы не вышло.
Капитан кивнул.
– Хорошие у тебя стрелки.
Он снова посмотрел туда, где лежали погибшие.
– Спасибо, сержант. От всего батальона спасибо. Командованию вашему отпишу. И про ребят тоже.
Его уже звали к телефону.
– Поешьте перед дорогой, – сказал он напоследок. – После такого лишний раз силы восполнить не помешает.
Капитан пожал мне руку и ушёл к новому командному пункту. Там связисты уже тянули провода и восстанавливали связь.
Алия молча протянула мне флягу. Я сделал несколько жадных глотков и только тогда понял, насколько пересохло во рту.
Мы посмотрели на Гришку.
Он стоял возле погибших без шапки и смотрел на Еремина, накрытого плащ‑палаткой. Когда я подошёл, он тихо сказал:
– Он же горел… А всё равно шёл.
– Знаю, Гриш.
Демидов смотрел на землю.
– Он бы дошёл.
Я положил руку ему на плечо.
– Мы взяли станцию. Еремин сделал своё дело.
Гришка кивнул.
Глава 19
Вечером заключённых исправительной роты построили во дворе у барака.
Ростовцев никогда не думал, что так невзлюбит собак. Чёрные овчарки с рыжими подпалинами смотрели на них и рвали поводки из рук конвоиров, брызгали слюной и заходились лаем, будто хотели разорвать весь строй.
Холодало с каждым днём. У половины строя форма оставалась летняя, и заключенные утеплялись чем могли. Находили в брошенных и разбитых домах одеяла, резали их и повязывали крест‑накрест на грудь и на спину. Под пилотки поддевали женские платки. Сапоги, у кого они износились до дыр, подматывали верёвками и тряпьём.