Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 270

Господи, думал Ростовцев, оглядывая строй. Во что вы нас превратили. Мы же были солдатами…

По документам их часть называлось длинно: пятая рота второго полевого подразделения военных заключённых. Хоть форма на людях и оставалась армейской, солдатами их здесь никто не считал. Они были военными заключёнными, и об этом напоминали едва ли не на каждом шагу.

Ему самому повезло больше прочих. Он здесь недавно, и сапоги его пока оставались крепкими. На эти сапоги в первый же день стали жадно поглядывать, и Кранц дал совет, за который Дмитрий был ему теперь благодарен. Измажь, сказал, их золой и грязью до неузнаваемости, а лучше и голенище распори немного. Иначе ночью накинут на голову шинель да и снимут, утром ты будешь босой, а кто снял, никогда не узнаешь. Дмитрий послушался и собственными руками изуродовал любимые сапоги.

Над лагерем уже зажгли прожектор. Стоял он на деревянной вышке, в которой без труда угадывалась бывшая голубятня, и там, рядом с прожектором, наверху, мёрз пулемётчик.

– Для чего нас построили? – вполголоса спросил Ростовцев. – Рабочий день ведь кончился.

– Либо новеньких привезли, либо наказание кому‑то влепят, – так же тихо ответил Кранц. – Неделю назад у двоих нашли листовки от русских. На немецком языке, там предлагали сдаться в плен. Так же вот собрали вечером и обоих привязали к столбам на холоде. На четыре часа. А мы смотрели. Стой и смотри.

Но на этот раз заключённым повезло, никого не наказали.

Перед строем снова вышел гауптман Гельмут Бреннер. Прошёлся вдоль шеренг, и Ростовцеву почудилось, что Бреннер выискивает глазами в строю именно его. Потом Бреннер заговорил. Говорил он о том, что работать надо лучше, что победа близка и что Германия будет помнить о каждом, даже о таких, как они. По мнению Ростовцева, это была полная чушь, и по серым лицам строя он видел, что не он один такого мнения. Агитацией здесь занимались по утрам, во время развода, когда ставили задачу на день. Вечерняя речь была делом невиданным, и никто не понимал, к чему она.

Понятно стало через минуту.

В ворота, под конвоем, въехал тентованный грузовик, а с ним два мотоцикла, передний и замыкающий с пулеметом на коляске. Задний борт откинули, и на землю стали спрыгивать солдаты. Шинели на них были ещё относительно свежие, не рванье, но погоны и знаки различия уже спороты. Новенькие.

Строй разглядывал их с любопытством. А новенькие глядели на строй и бледнели. Перед ними стояли, обмотанные кусками одеял и платками, самые настоящие оборванцы, и каждый новенький понимал, что смотрит на собственное же ближайшее будущее.

Кое‑кому в строю этот испуг доставлял видимое удовольствие.

– Ничего, и вы такими станете, – прошипел Кранц. – Смотри, какие сытые. Щёки‑то, щёки какие отъели.

Кранц преувеличивал, и Ростовцев это видел. Щёки у новеньких были уже не те, что у пополнения августовского, когда армию снабжали по‑людски. Снабжение хромало теперь на обе ноги, и по здешним новичкам это видно. Кранц попросту выдавал желаемое за действительное.

А Ростовцев внимательно, даже скрупулезно разглядывал прибывших.

Вот спрыгнул рыжий матёрый детина со злым взглядом. Этот, единственный из всех, не боялся, похоже, ничего. Пока не боялся. До первой мины, что разорвётся под соседом по цепи, подумал Ростовцев.

Вот сполз маленький, щуплый, с виду мальчишка. Только по морщинам у глаз было видно, что мальчишке на самом деле за тридцать.

А потом с борта сполз некто долговязый и нескладный, тут же зацепился полой за крюк и едва не упал. И показался он Ростовцеву знакомым. Лица он пока не видел.

– Становись! – скомандовал фельдфебель.

Автоматчики с собаками погнали новеньких в строй, в продолжение шеренги. Долговязый занял место, повернул голову.

И встретился с Ростовцевым глазами.

Фогель. Рудольф Фогель, собственной персоной. И отчего‑то у Ростовцева потеплело на душе. Хоть одно знакомое лицо в этом аду. Хотя какой он ему знакомый, несколько дней в одной группе, но на совсем разных ролях, вот и всё знакомство. Однако теперь Дмитрий был рад ему так, будто встретил старого приятеля. Бреннер тем временем перешёл к делу, выдавая привычный инструктаж.

– Прибывшим слушать внимательно. Рабочий день не менее десяти часов, без выходных. Белые колышки на работах увидите. Шаг за колышки без команды приравнивается к побегу, часовой стреляет без предупреждения. Разговоры и прочие контакты с местным населением запрещены. Письмо отправлять разрешается одно в шесть недель, и столько же получать. Если, конечно, вам есть кому писать. За выданный инструмент отвечаете лично. Потеряете щуп, увеличите себе срок. О болезни докладывать на утреннем разводе, симулянтов будут наказывать. Подъём и отбой по сигналу. Всё остальное вам объяснит надзиратель.

Из шеренги новеньких послышался ропот. Кто‑то пробурчал, что их не кормили с самого утра.

– Горячую пищу в роте раздали час назад, – ровно ответил Бреннер. – Вы на неё не успели, а распорядок здесь железный, и под опоздавших я не собираюсь ничего сдвигать. Кормят дважды, в полдень и вечером. Горячее завтра, в полдень, по распорядку. Считайте это первым уроком дисциплины. Разойдись по баракам!

В бараке новеньких встретили смешками и свистом.

Они тыкались по проходу со своими скатками, искали свободные нары, и отовсюду их гнали. Кто раньше пришёл, тот и хозяин, таков был здешний порядок. Каждому из униженных хотелось почувствовать над другим хоть какую‑то власть, и лучше всего для этого подходили те, кого ещё с утра здесь не было.

Разве так поступают солдаты, думал Ростовцев, глядя на это. Разве так поступают люди.

– Чего задумался? – Кранц толкнул его локтем. – Знакомого, гляжу, увидел? Так зови сюда. У нас как раз нары освободились. Людвига сегодня… – Он сделал паузу, глянув на свободное место, и договорил, сглотнув: – Людвиг сегодня нашёл свою мину. Странное дело, Дмитрий, я по нему горюю, а сам думаю. Он ведь теперь свободнее нас всех. Отработал своё, отмучился, и никакой Бреннер ему больше не может приказывать.

Ростовцев уже не обращал внимания на упаднические разговоры нового товарища, привык за эти дни, да и возразить толком было нечего.

– Фогель! – окликнул он. – Рудольф! Сюда, рядовой. У нас есть место.

Рудольф, с такой же скаткой казённого одеяла и запасной сменой белья, как и всех вновь прибывших, пробрался к ним и заулыбался.

– Спасибо. Вот уж не думал, что окажусь здесь со снайпером.

– Мои снайперские заслуги суд в расчёт не принял. – Ростовцев усмехнулся. – Да и большевиков я, признаться, настрелять толком не успел.

Проговорил он это с облегчением, которого и не думал скрывать. Рудольф только поглядел на него внимательно и ничего не сказал.

– А тебя каким ветром сюда занесло? Я думал, ты при штабе, как сыр в масле. Сколько тебе дали? – спросил Ростовцев.

– Год. Измену доказать не смогли. Повесили остальное. Ложные показания, сокрытие обстоятельств.

– Как так получилось, Рудольф?

– Ваш командир очнулся, – сказал Рудольф. – И дал против меня показания.

– Очнулся, значит. – Ростовцев сжал зубы. – Думал, не выкарабкается. Грех такое говорить о своём командире, только после того, что он сделал со всеми нами, я, видит бог, желал ему скорейшей смерти. А он ещё всех нас переживёт. Такие живучи.

Рудольф стал устраиваться на нарах, и тут к ним подошёл Густав.

Здоровяком Густав был раньше, а сейчас исхудал. И после трёх недель здешней кормёжки и работы он заметно, едва ли не в полтора раза усох, однако оставался по‑медвежьи широк в кости. Один глаз у него заплыл лиловым синяком, а в руках он держал рваное, светящееся насквозь одеяло.

– Эй, новенький, – сказал он, останавливаясь над Рудольфом. – Дай‑ка мне твоё одеяло. Держи взамен моё. Меняемся. Порядок у нас такой, проявлять уважение к старшим.

И он бросил свою рвань Рудольфу на колени.