Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 267
Каша была ячменная, но слишком серая, и от неё шёл слабый, но вполне внятный затхлый душок залежалого зерна, который не выварить никаким кипятком. Ростовцев, хоть и морщился от привкуса, всё равно выскреб ложкой дно котелка, съел всё до последнего зёрнышка.
Послышался шум мотора: на поперечной улице, уже проверенной и открытой для проезда, остановилась легковая машина. Авто встало за ограждением рабочей полосы, и оттуда вышел гауптман – офицер холеный и сытый. Он обошёл машину, подал кому‑то руку, и на битый кирпич осторожно ступила дама. Тёмное новое пальто, каракулевая шапочка, изящные руки в тонких кожаных перчатках. Только и сделала, что один шажок, осталась у машины. Среди развалин, оборванцев‑заключенных и минных отметок она смотрелась так дико, что вся группа на секунду забыла про котелки и щупы.
Ростовцев узнал обоих, и внутри у него похолодело.
Гельмут Бреннер и его спутница… Элеонора.
Тот самый гауптман из комендатуры, с которым он повздорил в штабс‑кантине из‑за одного танца с прекрасной Элеонорой. Его случайный сосед по столу, Винтер, ещё предупреждал тогда: Бреннер из тех, кто ничего не забывает. И по року судьбы теперь он здесь… Скорее всего, перевёлся из комендатуры. И Элеонору с собой забрал.
К машине уже бежал фельдфебель охраны.
– Герр гауптман! Рабочая команда пятой роты на разминировании! За день обнаружено двадцать шесть мин, потери – двое раненых, один убит.
– Стройте заключенных.
Штрафников согнали с полосы и построили в две шеренги вдоль битой стены, у которой всё стонал давешний бедолага, только сейчас его быстренько унесли с глаз долой. Бреннер неспешно шёл перед строем, заложив руки за спину. Ростовцев глядел прямо перед собой, в одну точку, втянув голову в плечи. Пусть пронесёт, думал он. Не узнай. Мало ли нас тут, серых, одинаковых.
– Заключённые, – заговорил Бреннер. – Каждый из вас отбывает наказание, назначенное германским военным судом. Здесь от вас требуется одно: работать, соблюдать дисциплину и выполнять задачи в назначенный срок. Тот, кто выдержит его без новых взысканий и докажет, что способен снова служить, ещё может получить возможность вернуться в строй. Кто не выдержит – пенять будет не на кого. Рабочий день – десять часов. Выходных для вас нет. Вопросы?
– Герр гауптман, разрешите спросить, – хрипло произнёс кто‑то из второй шеренги. – Кормят плохо. Мы не можем работать лучше, если питание ни к черту.
Бреннер даже не повернул головы в сторону голоса.
– Вы получаете довольствие, установленное для заключённых этой части. На передовой сейчас тоже не изобилие. Хотите снова получать солдатский паёк – сначала верните себе право называться солдатами. Ещё вопросы?
Больше никто не заговорил.
Бреннер неторопливо пошёл вдоль строя, останавливая взгляд то на одном, то на другом. Ростовцев стоял неподвижно, слушая шаги гауптмана, и надеялся, что тот просто пройдёт мимо.
Бреннер прошёл, не меняя темпа. Будто бы не заметил. Ростовцев уже успел выдохнуть. А гауптман вдруг остановился, помедлил, и затем резко повернулся.
– Заключенный Ростовцев. Выйти из строя.
Ростовцев сделал два шага вперёд и остановился. На Бреннера он не смотрел – взгляд сам ушёл ему за плечо, туда, где возле машины стояла Элеонора. Красивая и одинокая.
Гауптман медленно оглядел его с головы до ног:
– Так вот куда вы всё‑таки добрались, – сказал он. – Должен признаться, Ростовцев, я не особенно удивлён. С вашим вздорным характером это было лишь вопросом времени.
Уголок его рта дрогнул, но гауптман сдержал улыбку, хотя далось это ему явно с трудом.
– Что ж. Теперь у нас будет возможность познакомиться гораздо ближе. Обещаю вам, Ростовцев, скучать здесь не придётся.
Дмитрий же почти не слышал последних слов. Он продолжал смотреть мимо Бреннера – на Элеонору.
Она тоже узнала его, тут не оставалось никаких сомнений. Элеонора побледнела, рука её в перчатке поднялась к воротнику и замерла, а взгляд метнулся к Бреннеру и тут же вернулся на Дмитрия.
– В строй, – резко сказал, будто выстрелил, Бреннер.
Глава 18
В доме Потапова мы и вправду пробыли недолго – приказом сверху нашу снайперскую группу отправили в очередной рейд. Соседям требовалась помощь, и нам с Алиёй и Гришкой предстояло оказать огневую поддержку тамошнему комбату. Саяна при этом оставили в доме Потапова. Нашему взводу тоже нужен был свой стрелок, без снайпера в доме уже и не мыслили продержаться. А хакас вдобавок успел освоить хорошенько противотанковое ружьё. И теперь, помимо снайпера, был еще и бронебойщиком. Хотя ружье это он использовал больше для снайперских нужд, пробивая брустверы и снимая живую силу противника за укреплениями.
Той же ночью мы выдвинулись на северную окраину, держась тыловых рубежей, которые по локализации не особо‑то отличались от рубежей боевого соприкосновения, потому что город лежал вдоль Волги лентой, и лента эта не вся была наша, а местами ещё и сжата до сотен шагов. В центре, у главной переправы, держались гвардейцы Родимцева, они еще с сентября вцепились в волжский берег. Севернее за склоны Мамаева кургана цеплялась дивизия Батюка. За высоту эту бились и день и ночь, ведь с неё просматривались и город, и река.
А на стыке, между кварталами Родимцева и батюковскими склонами, землю рассекали глубокие овраги и более пологие балки, часто покрытые дерном.
Для наших такой рельеф служил дорогами. По дну, укрытому от прицельного огня, ночами транспортировали от переправы боеприпасы, провиант, медикаменты, почту и, конечно, пополнение – в общем, всё то, чем живёт передовая. Эти тропы снабжали стык двух дивизий, и за овражные устья дрались отчаянно, как за иной завод.
Вот на этом стыке и стряслась беда. Накануне немцы ночной атакой взяли береговую насосную станцию у устья Крутого оврага и закрепились на его северном склоне. Оттуда они простреливали весь проход, по которому снабжались два наших батальона. Подъезда для машин там не было отродясь, всё таскали на спинах, под прикрытием овражных склонов. Теперь немец перерезал и эту дорогу. Со вчерашнего дня соседям не могли донести горячую пищу, патроны там стали считать поштучно. И вот эту‑то станцию приказали отбить любой ценой.
К командному пункту соседей мы добрались ночью, и до рассвета оставалось всего пара часов.
Местный комбат встретил нас с перевязанной рукой и рассечённой щекой. Сам про то и другое сказал с усмешкой. Подарок, мол, недавней атаки. Видать, не усидел на КП, когда личный состав залег, и поднимал людей сам.
Я поглядел на его перебинтованную руку и подумал, что хороший он командир, но скоро такое начнут искоренять.
Новый Боевой устав пехоты вот‑вот выйдет. Буквально через несколько дней, девятого ноября, его введут приказом наркома обороны. Там отдельной строкой пропишут беречь командира, ведь вместе с командиром погибнет и всё управление боем. Командиру будет положено управлять боем с места, откуда этот бой виден. А подниматься первым в атаку перестанет быть его идейной, первоочередной обязанностью.
Правильно всё.
Хороший командир нужен живым. Он знает людей и задачу, знает, куда послать резерв, когда, в случае чего, остановить атаку и когда поднять её снова.
Только Сталинград жил по своим законам.
Здесь не было тех просторов, где батальоны двигались бы по полям, а командиры руководили бы боем с наблюдательного пункта. Сталинград был другим. За один переулок или дом могли драться днями. За одну улицу людей гибло столько, сколько в другом месте за несколько боев. Здесь часто атака начиналась с короткого выкрика: «За мной»!
Тот кто поднялся первым, давал смелости и остальным, за ним поднимались другие.
Сталинград плохо укладывался в стандартные тактические схемы. Слишком много здесь решали не просто расчёт и огневая мощь, но и выдержка людей, их способность держаться где, казалось, стоять уже невозможно. Поэтому многие командиры здесь всё ещё оказывались впереди своих бойцов. Не потому, что не понимали цену своей жизни, не дорожили ею не столько даже ради себя самого, а для службы. Очень даже понимали и дорожили. Они каждый день видели, как дорого обходится одна ошибка. Но на грани бывало и так, что люди поднимались только тогда, когда видели впереди своего командира, его расправленные плечи и решительный жест. Его личный пример.