Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 266

Инструментом Ростовцеву служил минный щуп – немецкий Minensuchstab образца тридцать девятого года. Длинный, лёгкий, составленный из металлических трубок, с тонким закалённым остриём на конце. Держать его нужно не всей пятернёй, а легко, пальцами: тогда по слабой отдаче лучше чувствовалось, во что упёрлось жало.

Перед выходом на утреннем инструктаже унтер из сапёров собрал новичков и показал, как им работать. Объяснял, что давить нельзя. Щуп следует вводить в грунт осторожно и при этом почти отвесно. Почувствовал сопротивление – остановись и проверь ещё раз, рядом. В камень остриё упиралось резко, с твёрдым коротким толчком. Металл же отзывался иначе, иногда со слабым звоном по трубке. Дерево чувствовалось хуже всего, жало входило в него глухо, с небольшим сопротивлением, и неопытный человек легко мог принять такой контакт за твердый грунт.

Унтер особенно предупредил про русские мины в деревянном корпусе. Такие почти не давали сигнала обычному миноискателю, и если металлических деталей было мало или они лежали глубже, прибор мог мину пропустить. Поэтому после миноискателя всё равно приходилось проверять подозрительные места щупом.

– Если вдруг почувствовали дерево – дальше не давите, – сказал унтер. – Руки убрали, место запомнили и зовёте сапёра. Самим ничего не раскапывать и не трогать. Наткнётесь на проволоку – тоже замерли. Один лишний нажим, и объяснять второй раз уже будет некому.

На этом обучение закончилось. Пять минут на разбитой улице, а потом несколько пробных уколов в землю – и штрафников погнали вперёд, проверять кварталы.

Рабочую команду разбили на небольшие группы, каждой дали свой участок для обследования: кому улицу, кому двор, кому проход между развалинами. Ростовцеву с Кранцем достался узкий проулок между двумя выгоревшими домами. Стены обвалились почти до фундамента, кирпич вперемешку с землёй лежал прямо на дороге, а кое‑где из завалов торчали обгорелые балки.

Русские, отходя из этих кварталов, оставили мины в местах, где немцы наверняка должны были пойти следом: на проездах, во дворах, возле удобных обходов и в промежутках между домами. Особенно подозрительными были такие точки, где через развалины сама собой напрашивалась дорога.

Теперь эти проходы проверяли заключенные из полевой штрафной роты. Метр за метром, шаг за шагом. Ростовцев осторожно вводил щуп в грунт перед собой, проверял и только после этого переносил ногу вперёд. Если под остриём чувствовалось что‑то подозрительное, место отмечал тряпицей и звал сапёров. Технике и пехоте требовалась дорога, а прежде чем по ней пойдут грузовики, тягачи и солдаты, кто‑то должен был пройти первым и проверить каждый метр.

Сегодня первыми шли они.

Шинели на них были солдатские, а всё же никого из отряда солдатами даже с первого взгляда уже не назовёшь. Обмундирование старое, прожжённое, местами расползшееся по швам. Погоны сняты, петлицы спороты, шевроны и наградные ленты сорваны. На ткани остались более тёмные полосы, дырочки от ниток. Всё, что осталось от званий и наград. И самое поганое – зашивать всё это не разрешали. Пусть каждый встречный сразу видит, кто перед ним. Не строевой солдат боевой части, а осуждённый военнослужащий, которого суд отправил отбывать наказание в штрафную полевую. Пятая рота второй такой части.

Про пятисотые батальоны Ростовцев слышал ещё до Сталинграда. Там человеку хотя бы возвращали оружие и давали шанс заслужить дорогу обратно, в обычную часть – если, конечно, он выживет в таких вылазках. Здесь было иначе. Здесь винтовок вовсе не давали.

И вот один из заключенных, у сгоревшего дома, нашёл мину подошвой, а не щупом.

Скорее всего, это была русская ПМД‑6 – небольшой деревянный ящичек сантиметров в двадцать длиной, чуть шире ладони. Русские ставили их неглубоко. Заряда хватало, чтобы раздробить стопу или оторвать её почти целиком. Если человек не истечёт кровью в первые минуты, шанс выжить ещё останется.

Этому повезло хотя бы в одном: санитар оказался рядом. Жгут затянули выше раны, культю быстро перебинтовали и оттащили пострадавшего к битой стене, подальше от прохода. Там и оставили ждать машину. Сказали, заберут вечером, когда пойдёт транспорт к лазарету.

Заключённый теперь лежал на шинели, вытянув здоровую ногу, а перебинтованную держал обеими руками чуть выше колена. Повязка уже потемнела от крови. Он стонал и стонал – хоть и негромко, но без остановки, всё на одной ноте, и этот звук тянулся над улицей, пока остальные продолжали искать мины.

– Слышишь, как воет? – вполголоса сказал напарник Ростовцева, вводя щуп в землю. – Нарочно его тут положили. Чтобы мы слушали…

Напарника звали Бруно Кранц, здесь, в роте, он считался уже старожилом, потому что служил, а вернее, отбывал, уже третью неделю. Бруно был среднего возраста, но похожий на старичка, потому что худой – одни кости. Щупом он работал умело, без единого лишнего движения, будто всю жизнь этим занимался.

– Видишь колышки? – Кранц повёл головой на белые палочки, редко расставленные по краям рабочей полосы. – Думаешь, мины ими отмечены? Нет, дружок. Это наша граница. Шагнёшь за них без команды, часовой стреляет сразу. Кричать «стой» ему не обязательно, такой порядок. Так что работай и с полосы не сходи.

– Нет… – замотал головой Ростовцев. – Это границы минных полей. Не могут они вот так в нас стрелять.

– А ты попробуй, проверь, – хмыкнул Кранц. – Сегодня мы с тобой, Дмитрий, выжили… а про завтра загадывать не будем. Я не хочу подыхать вот так, без погон, в рванье, и со щупом вместо винтовки. Я солдат.

Ростовцев оглядел себя. Ещё неделю назад на левом рукаве у него был ефрейторский шеврон, за плечом – винтовка с оптическим прицелом, и командование уважало его как подготовленного специалиста, снайпера.

Теперь от прежнего положения не осталось ничего. На нём висело затасканное обмундирование без погон, петлиц и знаков различия, а в руках вместо винтовки был длинный минный щуп. Здесь никого не интересовало, кем он был неделю назад. Теперь он был одним из осуждённых, лишь одним из тех, кого первыми посылали на смерть.

– Сколько тебе дали? – спросил Ростовцев.

– Восемь месяцев, – ответил Кранц. – Отбывать вот сюда прислали. Только месяцы я бы на твоём месте не считал. Здесь другой календарь жизни.

– А бежать никто не пробовал?

– Куда? – Кранц покосился на него. – К русским? Да они и пленных не берут. Попал – и всё, конец.

Дмитрий нахмурился.

– Кто тебе это сказал?

– Все говорят.

– Я был на передовой, – сказал Ростовцев. – И ничего такого не видел.

Кранц пожал плечами:

– А в плену у русских был?

– Нет.

– Вот и я не был. И проверять на собственной шкуре не собираюсь. Нам с тобой один путь, Дмитрий: дожить до конца срока и не заработать сверху нового.

Кранц осторожно переставил щуп и только потом шагнул следом.

– Хотя говорят, есть ещё одна лазейка. Если несколько месяцев продержишься без взысканий, работать будешь как положено и начальство даст хорошую характеристику, могут представить к переводу в пятисотые. Не обязаны, конечно. Кого возьмут, кого нет.

– В пятисотые? – переспросил Ростовцев, хотя уже понял, о чём речь.

Но зачем лишний раз показывать свою осведомлённость. Да и потом, кроме болтовни Кранца, слушать тут нечего. Только стоны того несчастного. Так что пусть Бруно рассказывает…

– В батальоны для искупления, – пояснял тот размеренно между делом. – Там уже оружие дают. Форма нормальная, погоны вернут, снова служишь в строю. Только задачи дают такие, что ещё неизвестно, что лучше. Оттуда‑то тоже далеко не все возвращаются.

Он помолчал и кивнул вперёд, на разбитую улицу.

– А пока остаётся надеяться, что фронт уйдёт отсюда дальше. Захватим Сталинград, тогда, может, и нас с мин снимут. Дороги заставят чинить, завалы разбирать. Тоже работа каторжная, зато каждый шаг не думаешь, что сейчас ногу оторвёт.

Наконец, подъехала полевая кухня, и рабочей команде, отложившей щупы, раздали обед.