Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 264

– А зачем вам Нюра, товарищ сержант?

У очередного блиндажа стоял молодой сержант. Чисто выбритый, аккуратный, со свежим подворотничком – на человека, который сутками ползает по передовой, не похож. То ли из хозяйственников, то ли из комендантской команды, сразу не разберёшь. И держался уверенно, словно всех знал и сам был тут не последний человек.

Объяснять ему свои дела я не собирался и коротко бросил:

– Одноклассницу повидать хотел. А ты её знаешь?

– Бок о бок работаем, – ответил он, и прозвучало это отчего‑то с лёгким вызовом.

И взгляд изучающий на мне задержал. Стоит, щурится тыловой.

– И где сейчас Нюра? – тоже прищурился я.

При имени Нюры лицо у него чуть изменилось. Совсем немного, но я заметил.

– Нет её сейчас, – пробурчал тот. – Вчера вечером тяжёлых на левый берег отправляли, а без медика такую партию не пустишь. Нюра сама вызвалась сопровождать. Ушла с ними на пароме.

– И до сих пор не вернулась?

– Там оно по‑разному выходит. Раненых сдаст, дождётся обратного рейса и вернётся. Если переправа не встанет и немцы не прижмут, может, сегодня ночью прибудет.

Он на минуту замолчал, глядя куда‑то мимо меня, в сторону Волги. И на лице появилась неподдельная тревога.

– Вчера ведь тоже сама вызвалась, – добавил сержант уже тише. – Перед тем рейсом баржу накрыло, у нас на глазах. Казалось бы, хоть денёк после такого посиди спокойно. Так нет, утром опять первая из строя вышла… А, ладно. – Он спохватился и хмыкнул. – Разболтался я чего‑то. Ты сам‑то из какого взвода и чего здесь ходишь?

– На отдыхе, – ответил я.

Расшаркиваться перед любопытным сержантом не хотелось.

Он уже открыл рот, собираясь что‑то спросить ещё, но взгляд его опустился на мою грудь, и вопрос так и остался невысказанным. Сегодня было тепло, и ватник я носил нараспашку, не совсем по форме, так что на новой гимнастёрке были видны орден Красного Знамени и медаль «За боевые заслуги», а справа – нагрудный знак «Снайпер». Сам я всё это богатство напоказ выставлять не собирался, но Потапов настоял. Пока отдыхаешь, сказал, носи как положено. Пусть люди видят и знают.

Сержант ещё раз посмотрел на орден, потом снова на меня – и заметно поскучнел. Я тоже продолжать знакомство не стал.

Перед уходом разыскал одну из санитарок, оказавшуюся разговорчивее остальных, и попросил передать Нюре, когда вернётся, что я её искал. Заодно объяснил, где меня найти: про землянку полковых разведчиков санитарки знали.

Обратно я шёл уже без прежней лёгкости. Нюра была где‑то за Волгой, и когда вернётся – никто толком не знал. А мне скоро снова в дом Потапова, и, судя по всему, в штабе вот‑вот придумают очередное задание. И тогда до следующей такой «передышки» мы можем вообще не увидеться. Когда ещё выпадут такие двое суток и выпадут ли…

Я добрался до землянки, скинул ватник, снял сапоги и, растянувшись на нарах, почти сразу провалился в сон.

Проспал остаток дня, весь вечер и добрую половину ночи. Организм, наконец, добирал всё то, чего я лишал его последние недели. Окон в землянке не было, под накатами в любое время суток стоял один и тот же полумрак, но, проснувшись, я почти сразу понял, что за стенами глубокая ночь. Наверху стало тише, от полога у входа тянуло холодом, а со стороны Волги доносился рокот моторов. С темнотой переправа оживала: катера, буксиры и паромы старались перебросить через реку весь тот груз, который днём было бы слишком хорошо видно немцам. Была задействована вся речная флотилия, вплоть до старинных колесных пароходиков на пару и весельных лодок. Последние много груза не вытянут, но зато они были самые бесшумные и незаметные.

Я зажег коптилку. Фронтовые коптилки делались из снарядных гильз со сплющенной горловиной. Керосин нынче ценился на вес золота, настоящую керосиновую лампу без нужды никто не жёг, вот и мастерили такие приспособления, хотя от них копоти и света было примерно пополам. В горловину гильзы вставляли фитиль из ветоши, внутрь плескали немного отработанного масла – и готово. Всё же свой огонёк.

Наблюдая за ним, я посидел немного – и снова сморило.

Проснулся от шороха, что донёсся от входа. Полог тихо отодвинулся, кто‑то проскользнул внутрь, а моя рука сама потянулась к парабеллуму, спрятанному под нарами. Но тут вдруг я разглядел силуэт в желтом свете коптилки…

Я увидел Нюру.

Из‑под шапки выбились медные косы, щёки покраснели от холода, а сама она смотрела на меня так, будто до последней секунды не была уверена, что действительно найдёт здесь.

– Алексей!

Сон? Нет… Только тогда я окончательно понял, что не сплю. Вскочил, провёл ладонью по лицу, стряхивая остатки сна.

– Нюра…

– А ты меня искал.

Она шагнула ближе, оглянулась на закрывшийся за ней полог и, убедившись, что в землянке больше никого нет, уже не стала сдерживаться. Подскочила, обняла меня и крепко прижалась. Поцеловала в щёку, замерла на мгновение совсем рядом, словно хотела решиться на большее, но всё‑таки чуть отстранилась, будто опомнившись.

– Прости. Я просто… правда рада тебя видеть. Столько дней ни слуху ни духу, а ведь война – сам знаешь, что в голову лезет. Я уж чего только не передумала. А потом Таня рассказывала, что тебя опять куда‑то отправили, что задание особое было… – Нюра нахмурилась. – И что ты из госпиталя сбежал, толком не долечившись.

– Долечился я, – усмехнулся я. – На ходу, так сказать… А ты‑то меня как нашла?

– Сказали, приходил какой‑то молодой сержант, спрашивал Ласточкину. Красивый, весь в наградах, ещё и снайпер. Потом девочки твой привет передали.

– Я, вроде, не упоминал, что снайпер.

– А знак у тебя на что? – Нюра кивнула на гимнастёрку. В свете свечи поблёскивал нагрудный знак «Снайпер». – Девчонки тебя успели со всех сторон разглядеть. У нас в медсанбате ничего не укроется от девичьих глаз. А тебя, Лёша, трудно не заметить.

Она снова придвинулась ближе, уткнулась носом мне в плечо, вдохнула.

– От тебя чем это так пахнет? Ягодой, что ли?

– Мылом. Земляничным. Представляешь, на складе выдали. Я уж и забыл, что мыло может пахнуть.

– Ценят тебя, значит.

– Тебя вот, похоже, не очень, – я нахмурился. – Зачем ты на переправу каждый раз сама вызываешься? Ты лучше меня знаешь, сколько лодок и барж до другого берега не доходит.

– Так война же. Кто‑то должен…

– Но не всегда же ты…

– Почему? – Нюра осеклась, помолчала и уже совсем другим голосом добавила: – Да и чего мне себя особенно беречь?

Сказала – и будто сама испугалась собственных слов. Тряхнула головой, попыталась улыбнуться и посмотрела на меня с прежней хитринкой. Да не особо вышло.

– А вот, если ты попросишь не рисковать зря, может, и послушаюсь.

– Это с каких пор ты будешь мои приказы слушать?

– Приказы – нет. Попросить можешь. – Она чуть прищурилась. – Скажешь, например: «Нюрка, не лезь куда не просят, ты мне дорога». Скажешь так?

Я уже хотел отшутиться, но не получилось.

– Погоди. Ты что же, своей жизнью совсем не дорожишь… Ты же для меня…

Я оборвал себя.

– Ну, Лёша, – тихо сказала Нюра. – Договаривай.

Она всё ещё пыталась улыбаться, но улыбка не получилась. И тут я как наяву снова услышал слова того сержанта у медсанбата – про переправы, про её вечное «я сама», про привычку первой соваться туда, где опаснее всего. Выходило, что Нюра и вправду слишком легко ставила себя под удар, будто ей было всё равно, вернётся она или нет. Потому что…

От этой мысли стало не по себе. Я притянул её к себе и крепко обнял.

– Чего молчишь? – тихо спросила Нюра. – Дорога я тебе?

– Дура ты, Нюрка, – сказал я ей в волосы. – Конечно, дорога. Ещё как.

Она замерла у меня на груди, потом вдруг чуть отстранилась и подняла глаза, прищурилась.

– Как… одноклассница?

Вопрос прозвучал почти шутливо, но я видел, как она ждёт ответа.

– Нет, – сказал я. – Не только.

Несколько секунд Нюра молча смотрела на меня, словно проверяла, не ослышалась ли. Потом губы у неё дрогнули в улыбке, а глаза вдруг заблестели. Она торопливо провела ладонью по щеке, стирая выкатившуюся слезу, и сама рассмеялась своей растерянности.