Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 263

Необходимо для победы.

Потапов снял руку с моего плеча и ещё раз посмотрел на орден.

– Ну всё, кавалер. Пойдём к ребятам. По сто грамм найдём – за Красное Знамя и за сержанта.

Я посмотрел на него, на Алию, Гришку и Саяна, на алый орден у себя на груди. И только теперь, когда всё уже было сказано и приказ прочитан, повторил про себя те слова, которые минуту назад выкрикнул на весь блиндаж:

Служу Советскому Союзу.

Друзья, у книги 1900 лайков. Спасибо вам! Давайте добьем до двух тысяч, на удачу Сотникову и его команде. Спасибо.  

Глава 16

Следующие два дня мне отвели на восстановление.

Потапов освободил меня на двое суток от всякой службы, кроме тревоги в случае нападения врага. Сказал, отсыпайся, отъедайся и набирайся сил. А на кухню передал отдельно: кормить от пуза, порций не жалеть и, если будет мясо, класть побольше.

Порядок такой у нас был заведён еще раньше – вернувшихся из тяжёлого рейда Потапов день‑другой старался вовсе не трогать: давал отоспаться, если не было перебоев с питанием, то и отъесться, да и просто прийти в себя. Понимал, что там, на той стороне, эти же люди скоро снова будут работать на пределе, спать по два‑три часа за ночь, а иной раз и вовсе не сомкнут глаз сутками. Так что после возвращения требовать от них ещё и ходить в караул – только людей зря злобить. «Дома» им прежде всего полагалось выспаться, и за этот порядок наши бойцы Потапову были благодарны. А Прохоров, встав на его место, порядок этот хоть и не сразу, а всё‑таки перенял, и наши все реже называли его Зеленкой.

Ну а ко мне бывший комсорг после всего случившегося и вовсе проникся уважением. Может, что‑то у него, наконец, щёлкнуло, а может, сказался приказ, по которому меня вместе со всей снайперской группой передали в оперативное подчинение разведывательного отдела штаба армии.

При этом из своего подразделения нас никто не изымал. По строевой части моим непосредственным командиром оставался Прохоров, выше него – ротный Потапов. А вот боевые задачи теперь могли ставить уже из разведотдела штаба армии. Получалось подчинение в двух разных линиях: числились мы по‑прежнему в своем подразделении, а на специальные задания уходили по линии армейской разведки.

Вот так и вышло, что из обычной ротной текучки нас после этого почти что вывели. В караулы, хозяйственные наряды и прочую службу без крайней нужды не ставили. Снайперов берегли не зря – понимали, что у них своя работа. Человека, который увидит цель там, где другой её и не различит, глупо ставить на дело, с которым справится любой обученный стрелок. Тем более теперь, когда нас могли поднять в любой момент и отправить на очередное задание.

Потапов теперь разместил меня на время отдыха вовсе по‑царски, договорившись с комполка. У полковых разведчиков имелась землянка под кручей правого берега, в тыловой части наших позиций, а сами хозяева как раз ушли в поиск, так что жильё временно пустовало. Туда меня и определили. В доме Потапова, рассудили в роте, какой отдых: обстрелы, крики, теснота, народ снуёт туда‑сюда. А здесь относительная тишина, нары, печурка и возможность хотя бы несколько часов никого не слышать.

И организм мой, почуяв передышку и отсутствие опасности, как‑то разом размяк. Всё это время тело жило как туго сжатая пружина: держалось на одном напряжении, мирилось с отсутствием нормального сна и еды. А теперь пружину отпустили, и меня начало клонить в сон независимо от времени суток. Стоило только присесть, как глаза сами слипались, а в голове делалось пусто и тяжело. Мозг будто сам сигнализировал, не спрося меня – пора запасаться энергией впрок и восстанавливать силы.

Но отсыпаться я всё равно пока не пошёл. Сперва у меня были дела.

Первым делом отправился в баню при полковом тылу и отвёл там душу так, что едва кожу с себя не стер мочалкой из лыка. После всех этих дней в пыли, копоти и вонючих, пропахших трупами подвалах горячая вода и пар казались подарком и обновлением одновременно. А после бани меня ждало ещё одно чудо чудное – новое обмундирование.

Старая форма после постоянных вылазок и карабканья по развалинам пришла в такое состояние, что на неё уже без жалости не взглянуть было. Потапов, увидев это рванье, распорядился поскорее выдать мне замену. Ротный старшина как раз собирался на вещевой склад получать имущество и взял меня с собой, чтобы не гадать потом с размером.

А уж там насобирали мне целое приданое. Для начала подобрали новую гимнастёрку с шароварами, следом положили две пары белья и байковые портянки. А раз зима уже подбиралась к Волге, добавили и тёплое: ватную телогрейку, такие же шаровары, рукавицы с отдельным указательным пальцем – для стрелка самое то – и шапку‑ушанку образца сорокового года. После истертой, просоленной и прокопчённой рубахи всё это казалось почти богатством.

В довесок старшина сунул мне кусок мыла. И не серого хозяйственного, каким обычно приходилось оттираться, а земляничного. Где оно завалялось и каким чудом добралось до передовой, спрашивать я не стал. Пахло от него травами, и такому запаху я обрадовался едва ли не больше, чем новой гимнастёрке.

Сапоги тоже предложили – кирзовые, новёхонькие, муха не садилась, но тут я отказался. Мои трофейные немецкие давно уже сели по ноге, кожа была мягкая и крепкая, подошвы ещё держались.

И даже не в мозолях дело было. Кирзачи для снайпера – шумноватая обувка. А трофейные, если раньше времени не измочалю в развалинах, ещё не одну сотню вёрст выдержат.

А сверх всего мне удалось получить штатный маскировочный костюм «Амёба» осенней расцветки: по фону цвета хаки шли крупные буро‑коричневые пятна. Среди пожухлой травы, голой земли, кирпичной пыли и сталинградских развалин такая расцветка была куда полезнее однотонного ватника. Костюм был лёгкий, просторный, имел запас по ширине, так как надевался поверх обычного обмундирования, а самое главное – хорошо разбивал очертания фигуры.

Однако кое‑что требовалось и подогнать, довести до ума. С ушанкой, например, я решил немного помудрить и отправился в прачечную при полковом тыле. Там девчонки не только стирали, но заодно чинили и штопали всё, что ещё можно было вернуть в строй. Обмундирование, окончательно расползавшееся после стирок, тоже не выбрасывали: с двух‑трёх негодных гимнастёрок набирали материи, чтобы спасти четвёртую. Вот из таких списанных лоскутов я и попросил соорудить мне чехол на ушанку. Идея была в том, чтобы дополнить маскировку. Заменить штатный капюшон маскировочного костюма на накидку для головы.

Сначала девчонки над моей затеей похихикали, а потом сами разошлись и сделали на совесть. Получилась лохматая накидка, закрывавшая шапку, затылок и верх плеч. К ней нашили короткие неровные полоски мешковины, выцветшего сукна и старого брезента. Они торчали и свисали в разные стороны, так что если надеть, то никто уже не разглядит контур головы и шеи – а ведь это первое, за что цепляется человеческий глаз. Несколько полос спускались по бокам лица, прикрывая щёки и виски, но середину я велел оставить свободной: перед глазами у снайпера должен быть чистый прицел, так что возле окуляра никакая тряпка болтаться не будет.

Получился серо‑бурый, невзрачный и с виду совершенно дурацкий капюшон, зато среди битого кирпича, земли, копоти и старой штукатурки такой должен был отлично скрывать голову и плечи.

Теперь, отмытый, переодетый и наконец приведённый в человеческий вид, я мог со спокойной совестью завалиться на нары и проспать хоть до следующего дня.

Только прежде мне очень хотелось увидеть одного человека.

На набрякших после бани усталостью ногах я прошел вдоль берега, туда, где был береговой госпиталь.

Сразу его нашел, хотя раньше он стоял в палатках, а теперь медики основательно зарылись в берег: для них вырубили и выкопали в склоне несколько блиндажей, один возле другого. Входы темнели у подножия обрыва, будто норы. Я заглянул в один, потом в другой, в третьем остановил очередную санитарку. Спрашивал везде одно и то же: где санинструктор Ласточкина, где Нюра? Мне в ответ только пожимали плечами, и после каждого такого ответа внутри становилось всё неспокойнее.