Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 259
Пьетро и сам ответил шёпотом, на грани выдоха.
– Тот новенький, – итальянец незаметно кивнул на вновь прибывшего без сознания. – Он меня знает. Может раскрыть, когда очнется.
– Переведу его в другую палату. Смотрите, не выходите в коридор.
– А если он забредет сюда к кому‑нибудь?
– Отдельной палаты у меня нет, – сказал Виммер. – Но этой ночью освободится одна койка за этой перегородкой, к которой без моего разрешения подходить нельзя…
Пьетро проследил за его взглядом. Там и вправду был отгорожен отдельный закуток.
– Сегодня ночью его увозят. На аэродром, дальше самолётом в тыл.
А ночью с аэродрома Питомник поднялись два транспортных «юнкерса», трёхмоторные Ю‑52.
Рейс поставили на ночь. Борты привезли на фронт груз и обратным ходом забирали раненых. На обратный рейс погрузили тех, кого врачебная комиссия отправила в тыл на излечение: несколько лежачих, десяток ходячих, среди них двое штабных офицеров.
Взлетели. В брюхе головной машины было тесно и холодно. Гофрированная обшивка мелко дрожала от работы трёх моторов, их тяжёлый гул забивал остальные звуки, а сквозь тонкие борта тянуло стужей. Воняло бензином, лекарствами и потом. Разговаривать в этом грохоте и вое приходилось, только наклонившись к самому уху.
Ходячие раненые сидели на откидных лавках вдоль бортов. Лежачий в этой машине сегодня был один. Его носилки закрепили ремнями к полу посреди грузового отсека, чтобы не поползли при крене.
Раненый не спал, был в сознании. Он лежал под толстым пледом в госпитальной рубахе, без каких‑либо знаков различия, и смотрел единственным глазом в тёмный ребристый потолок фюзеляжа. Второй глаз скрывала повязка.
Ни страха, ни беспокойства, нормальных для поднятого высоко в воздух больного, в его взгляде не было. Только холодное, неподвижное внимание.
Рядом, на ближней лавке, скорчился молоденький ефрейтор Хайнц Дитрих с рукой в шине. Лицо его белело даже в полутьме. Летел он впервые, в Сталинград прибыл на поезде, а теперь вот возвращался по воздуху. Каждый воздушный ухаб отзывался в нём сдавленным стоном, и от страха и странной детской обиды он готов был вот‑вот расплакаться.
Ночь приключилась лунная, и западный край неба был светлее восточного. Головная машина шла чуть выше и левее, и на этом светлом краю её угловатый силуэт вырисовывался четко.
А потом темнота позади головного коротко вспыхнула.
Атакующего никто не увидел. Только из темноты вдруг вытянулись две длинные строчки трассеров. Они прошили левый мотор и ударили в корень крыла. Двигатель вспыхнул почти сразу. Огонь побежал по плоскости крыла, разгораясь с каждой секундой, и «юнкерс» начал заметно отставать и терять высоту.
Несколько долгих секунд он ещё держался в воздухе. Люди во второй машине прильнули к бортовым окошкам и молча смотрели, как рядом с ними умирает такой же железный летун. Пламя уже охватило крыло и тянулось к фюзеляжу, но машина всё ещё шла вперёд, будто пилоты могли бы удержать её одной лишь силой воли.
А потом ведущий «юнкерс» резко завалился влево. Нос пошёл вниз, правое крыло задралось к небу, и горящая машина с ревом устремилась к земле.
Ведомый самолет, в котором летел Рейнгардт, дёрнуло в сторону. Это пилот, не дожидаясь новой атаки и опасаясь врезаться в падающий ведущий, резко отвернул и повёл машину в сторону. Раненых на лавках швырнуло друг на друга; кто‑то вскрикнул, кто‑то сумел здоровой рукой вцепиться в край сиденья.
С верхней огневой точки самолета по невидимому противнику ударил MG‑15 – бил почти наугад, туда, откуда только что пришли трассы. Стрелок дал ещё одну очередь, но в темноте противника уже не было видно.
Горящий ведущий уходил вниз прямо перед ними. Несколько секунд ведомый шёл следом, сближаясь с густым чёрным хвостом дыма, потом пилот ещё круче отвернул. Машина краем вошла в дымный след, будто маскируясь в нём. В грузовом отсеке сразу запахло гарью, и кто‑то закричал:
– Горим!
Но дым быстро вытянуло наружу. Моторы продолжали работать ровно.
А внизу вспухло зарево. Ведущий «юнкерс», наконец, ударился о землю, и красный отсвет на мгновение пробежал по гофрированной обшивке ведомого, высветил лица у окон и погас.
Пилот больше высоты не набирал. Второй «Юнкерс» шёл на малой высоте, уходя прочь от места атаки, а тёмная степь быстро скользила под крылом.
Горела не их машина. Им повезло.
Дитрих отнял ладонь от лица. Он, уже не стесняясь, всхлипывал, трясся и всё не мог поверить, что цел.
– Боже… – забормотал он, ощупывая себя здоровой рукой. – Мы живы… Господи, спасибо. Спас…
– Бог здесь ни при чём, солдат.
Голос был холодный и тихий. Говорил лежачий. Ефрейтор вздрогнул и обернулся.
Одноглазый, приподнял голову, смотрел на него в упор.
– Наш пилот увидел трассы первым и отвернул, – проговорил он. – Русский выбрал другую машину. Вот почему вы живы, ефрейтор.
– Но это же… это же случай…
– На войне случайности редки… – Одноглазый говорил по‑учительски строго. – Мы сами вершим свою судьбу. Свою и судьбу своих врагов. Хотите жить, ищите любую возможность. Молиться будете потом, когда ничего не будет угрожать…
Дитрих смотрел на него и понемногу переставал всхлипывать. Про боль в руке он, кажется, забыл. Распрямился на лавке и весь подался вперёд, к носилкам.
– Кто вы? – тихо спросил он.
Одноглазый смотрел на него и молчал.
А в госпитале той же ночью готовили к операции вновь прибывшего связиста.
Виммер подошёл к его койке при обходе. Приподнял раненому веки, посветил фонариком в один зрачок, в другой и задержался над правым. Потом взял пальцами запястье и долго держал, глядя на часы.
– Плохо, – сказал он подошедшей операционной сестре, молчаливой Ильзе. – Правый зрачок шире левого и на свет почти не отвечает. Пульс сорок восемь. Сознания нет. Кто его смотрел при поступлении?
– Ассистенцарцт Зайдель, господин оберштабсарцт. Днем, в общем потоке. Обработал рану, наложил швы.
– А дальше?
– Сопровождающий санитар говорил, после грузовика он ещё отвечал. Имя назвал, часть. Потом его стало клонить в сон, а когда определили в палату, он не приходил в себя.
– И все решили, что он просто оглушён. – Виммер отогнул край повязки. Марля над виском снова пропиталась кровью. – Они увидели кровь снаружи и решили, что вся беда там же. А беда под костью. Висок разбит, и, боюсь, повреждена оболочечная артерия. Кровь копится под черепом и давит на мозг, оттого он и лежит бревном, оттого и зрачок такой. Готовьте операционную. Немедленно, каждая четверть часа теперь против него играет.
– Позвать ассистенцарцта?
– Зайделя не будите, наработал уже. Берите наркозного санитара, справимся втроём. И наркоз держать самый лёгкий, он и без эфира спит, следите за дыханием.
Связиста перенесли на стол в операционную. Виммер вскрыл висок, обнажил кость, и под пальцами его обозначилась трещина. Он расширил доступ, вошёл под кость, и наружу подалась тёмная густая кровь.
– Вот причина, Ильза, – сказал он. – Кровь под костью. Смотрите, сколько набралось. Весь день копилась, пока снаружи меняли повязки.
Хирург работал быстро. Сгустки уходили один за другим, освобождая твёрдую мозговую оболочку от давления. Через несколько минут санитар у изголовья негромко сказал:
– Дыхание ровнее.
Виммер посветил в правый глаз. Зрачок всё ещё оставался шире левого, но теперь едва заметно ответил на свет.
– Хорошо. Теперь ищем источник. Если сосуд не закрыть, гематома наберётся снова.
Он осторожно повёл инструментом вдоль внутренней поверхности кости, туда, где должен был проходить повреждённый сосуд.
И вдруг из‑под края кости ударила свежая алая кровь.
– Средняя оболочечная, – бросил Виммер. – Из костного канала. Зажимом не взять. Тампон!