Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 258

Значит, всё‑таки резали, подумал он.

Он лежал, глядел в потрескавшийся потолок и, словно разбитое фамильное блюдо, собирал по кускам, как могло выйти, что он сюда попал. Он тут почему‑то числился своим, а раз своим, значит, лежит под чужим немецким именем. И речь свою теперь следовало всячески контролировать, не давать пробиться акценту. Никаких привычных весёлых, идущих вверх итальянских интонаций. Он уже сумел сойти за немца, за самого Мясника из Гамбурга, и теперь предстояло сойти снова, только на этот раз неизвестно за кого… Легенду ему, видимо, сделали, а вот проинструктировать забыли.

Он принялся проверять и ощупывать себя, сантиметр за сантиметром, только теперь уже не повязку на ране. Нательное белье на нём было госпитальное, застиранное до серости. На спинке койки, в ногах, висел китель. Пьетро скосил глаза и сразу заметил перемену. Погоны были уже другие: с белым пехотным кантом, серебристой унтер‑офицерской тесьмой и одной звёздочкой фельдфебеля. Ни оранжевого канта полевой жандармерии, ни прежних жандармских знаков на кителе не осталось. Он повернул голову. В изголовье, на шнурке, болталась картонная бирка с номером и датой, и больше на ней ничего видно не было.

А потом под пальцами, на шее, обнаружился шнурок.

На шнурке висел металлический жетон. Пьетро нащупал овальную пластину с рубчиком‑перфорацией поперёк середины и понял, что это за вещь. Опознавательный знак. Немцы звали его эркеннунгсмарке, цинковый овал с продавленной посередине насечкой, чтобы в случае смерти его можно было перегнуть и переломить надвое. Верхняя половина оставалась с убитым, нижняя уходила с донесением о потерях по служебной цепочке, чтобы мертвец не стал безымянным. Живой носил на груди обе половины разом.

Пьетро поднёс овал к глазам. На обеих половинах повторялась одна и та же вязь: номер, сокращённое обозначение части и группы крови. Имени не было. Имя должно быть в солдатской книжке, но книжки ему в палате не оставили.

Пьетро напрягся… что же делать? Спросят сейчас, как тебя звать, и всё, конец…

– Эй, очнувшийся, – раздалось слева.

На соседней койке сидел рыжий, с забинтованным лицом, что только что получил кружкой. Йозеф. Чуть дальше лежал второй, с рукой, подвешенной на косынке, звали его Штефаном.

– Чертовски тебе повезло, камрад, – сказал Штефан. – Тебя ж под нож на стол положили быстро, и ты вон, сразу очнулся, дышишь. Обыкновенно с такими, как ты, тянут до последнего.

– Почему? – сипло отозвался Пьетро.

– Так тяжёлых потом надо долго лечить и поднимать. И в первую очередь оперируют легких, ну и середняков, которых на ноги быстро поставить можно… и снова в бой отправить, – Штефан приподнялся на здоровом локте и кивнул на пустую койку через проход. – Вчера вон там лежал Эмиль, сапёр. Живот распорот. С полудня ждал своей очереди на операцию. К вечеру умер. Зато троим на руки и ноги операции сделали, эти через месяц обратно в часть. Понял закономерность?

– Не придумывай, Эмиль был в болевом шоке, – глухо заворчал Йозеф. – Его нельзя было резать, доктор так сказал.

– Нельзя или невыгодно? Сам увидишь, когда привезут очередного тяжелого. – Штефан нахмурился. – И кто потом станет разбираться, почему до него не дошли руки?

Правда была в его словах или окопная тоска, Пьетро не знал. Но если Штефан не врет, то фортуна на стороне Пьетро сегодня. Его‑то самого прооперировали быстро, а ранение, судя по всему, явно не из категории «легких». Кто‑то сильно постарался, чтобы его приняли первым. Кто и почему, вот вопрос.

– Ну чего молчишь, новенький? Как тебя зовут?

Итальянец снова тронул спасительный жетон на груди и кашлянул.

– Не соображаю я после эфира, – пробормотал он и отвернулся к стене. – Дайте отлежаться.

Немцы пока что только посмеялись, что новенький не в духе, и отстали.

Пьетро полежал, собираясь с силами, и через некоторое время попробовал встать. Разведать выходы, прикинуть, где двери, что за коридор и куда ведет. Он приподнял корпус. Тут же замутило. Во рту стало сухо, как в пустыне. Сердце заколотилось часто, по спине пополз холодный пот, а под лопаткой заныло толчками, в такт сердцу. Перед глазами поплыли жёлтые пятна, и он осел обратно на матрас. Тут же подошла сестра, бережно чуть надавила на здоровое плечо и уложила.

– Лежите! Ещё раз дёрнетесь, и снова закровит. – Она отогнула край одеяла, проверила повязку и укрыла его заново.

– Воды, – проговорил Пьетро. – Можно?

– Сейчас принесу. Пить можно, вставать нельзя.

А потом двухстворчатую дверь палаты распахнули настежь и внесли носилки с очередным раненым.

Санитары тащили их на руках, каталок в здешнем хозяйстве не водилось. На носилках лежал раненый с замотанной головой. Повязка его пропиталась кровью и была закопчена по краю, будто человека сначала перевязали, а уж потом вынули из огня или дыма.

– Кого несёте? – спросил Штефан.

– Связист штабной, – отозвался один из санитаров.

Дежурный врач указал на койку у стены, ту, что освободилась от сапера, и раненого переложили туда. Над койкой подвесили стеклянную бутылку с раствором, а резиновую трубку от неё вывели к руке. Врач склонился над ним, приподнял ему веки, поглядел на зрачки, ощупал голову.

– Рвота была? – спросил он санитара.

– Не видал, господин ассистенцарцт. Наверное, нет, он же без сознания.

– Наблюдать. Очнётся, доложите.

Транспортную повязку сняли. Под ней, над самым виском, открылась рваная рана: кожу рассекло осколком, крови натекло много. Рану промыли, наложили свежий бинт, обтёрли щёки и лоб от копоти и крови.

И Пьетро, скользнув по этому лицу взглядом, обмер.

Он знал этого человека.

Телефонист. Вернер Кнауф, с того самого командного пункта, при котором Пьетро служил переводчиком до своего побега и перехода на сторону Красной армии. Кнауф вечно горбился в углу над своим аппаратом, и Пьетро сотню раз проходил мимо него, когда его вызывали к пленным. Кнауф знал его в лицо, знал его голос, а самое главное – знал, что переводчик итальянец. Как связиста занесло сюда, непонятно, да и не так важно…. Теперь он лежал в десяти шагах, и хуже места для встречи было не придумать.

Стоит связисту очнуться и повернуть голову, и легенде фельдфебеля конец. И не только легенде.

Пьетро медленно, не показывая тревоги, отвернулся к стене. Взбил под щёкой подушку, подтянул её выше, загораживаясь, и горько пожалел, что бинты у него на спине, а не на лице. Лицо у него было открыто, всё, целиком. Он лежал, вжавшись в подушку, слушал, как за спиной устраивают Кнауфа, и ждал, что вот‑вот тот застонет, откроет глаза и всё увидит. И узнает его даже со спины…

Вскоре в палату вошел врач. Судя по осанке и неторопливой походке – кто‑то из руководства госпиталя. Так подумал Пьетро и не ошибся.

Врач скользнул по Пьетро взглядом, кивнул, шагнул ближе. Придвинул табурет и сел напротив Пьетро. Пьетро напрягся и по старой привычке сунул руку под подушку, где обычно держал пистолет, еще там, дома, в Турине.

– Давайте проверим пульс, – сказал доктор негромко и взял его за запястье. Помолчал, считая. – Так. Хорошо. Температуру после измерим. Пить вам теперь можно и нужно, сестра принесёт графин, поставит на тумбу.

Обычные докторские слова для чужих ушей. Санитар прошёл мимо, а врач вдруг наклонился ниже и перешел на шепот.

– Слушайте меня внимательно, я доктор Виммер. Отныне вы Эрнст Мельцер, фельдфебель. Это ваше имя, привыкайте к нему теперь же. Пулю из вас я достал, будете жить. – Он выдержал паузу. – И не принимайте это за заботу. Я буду честен… Пока вы живы, жив мой сын. Поэтому в вашем здоровье я заинтересован сильнее, чем вы можете себе представить.

Сын этого врача – заложник? Пьетро еле сдержал улыбку. Всё встало по местам. Вот, значит, чья работа. Значит, всё‑таки Скрипач. И как же он это провернул…

– Какие у вас будут вопросы? – врач, хоть и был невозмутим, всё ещё старался говорить потише.