Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 257

Только над четвёртым он присел. Сначала взглянул на погоны, потом достал из кармана стопку солдатских книжек, которые принес с собой. Нашел нужную.

Фельдфебель Эрнст Мельцер. Тысяча девятьсот одиннадцатого года рождения. Пехота.

Возраст подходил, звание тоже. Ростом и шириной плеч, даже развитыми мускулами покойник напоминал Пьетро.

Виммер быстро оглянулся, спрятал документы обратно в карман, потом расстегнул ворот мертвеца и нащупал шнурок с овальным жетоном. Жетон был по какой‑то причине цел, не переломлен, как у покойников. Впрочем, какая ещё причина? Спешка, вечная спешка, ведь раненых всё прибывало. Виммер снял его и убрал туда же, в карман.

Этого Мельцера привезли в сборной санитарной колонне, его не сопровождал никто из части. Да и опознать, с такими‑то вопиющими порядками, будет некому, а тогда в госпитальном журнале он пройдёт как неустановленный военнослужащий, умерший в дороге и доставленный без документов.

Доктор Виммер не просто любил порядок, он почитал его единственно необходимым средством для результативной работы. И впервые не строгий орднунг, а именно чехарда фронтовой жизни могла спасти жизнь – его собственную и сына.

Так ещё до рассвета жетон оказался на шее у Пьетро, и итальянец во второй раз за последние сутки сменил имя. Теперь он стал Эрнстом Мельцером.

А сам Виммер сегодня не спал. Лично следил за состоянием особого пациента, руководил сортировкой и оказанием экстренной помощи вновь поступившим раненым. Провел еще две несложные операции. Так пролетела ночь.

Под утро сестра Хедвиг догнала Виммера в коридоре.

– Господин оберштабсарцт, можно вопрос. По ночному оперируемому, по Мельцеру.

– Слушаю.

– Я оформляла его карту и сверялась с журналом поступлений. – Хедвиг понизила голос. – Господин оберштабсарцт, фельдфебель Мельцер уже значится в журнале. В списке умерших при перевозке, с этой же колонны. Список сдал сопровождающий ефрейтор, я сама вписывала. А теперь Мельцер лежит у нас в палате живой. Получается, или же в журнале ошибка, или… там не Мельцер…

– Это наверняка ошибка, – ровно сказал Виммер. – Ефрейтор напутал. Ночью, при выгрузке, да после стольких часов пути, ещё не такое напутаешь. Как бы мы ни старались, ошибки множатся.

– Вероятно, так. Но исправить запись я не вправе, это же журнал. Я покажу его дежурному врачу после смены, пусть он исправит и подпишет.

– Дайте его мне. Я начальник госпиталя, я и подпишу. И снова всё станет правильно.

– Журнал сейчас у писаря, господин оберштабсарцт, он работал всю ночь, и сейчас ушел отдыхать… Будет только к полудню. – Хедвиг виновато развела руками. – У меня смена заканчивается, но после отдыха я всё сделаю, через дежурного врача, вы не беспокойтесь. Порядок есть порядок.

И она засеменила по коридору, всем своим видом показывая, что, как добросовестная сотрудница, не успокоится, пока каждая бумажка не окажется на своем месте.

Виммер глядел ей вслед и раздумывал о том, что будет, если дежурный врач увидит запись. Мельцер перестанет существовать, а отвечать за подлог придётся ему, Виммеру. А следом возьмут и живого свидетеля с койки в палате.

Да, таков порядок, но теперь всё это необходимо было предотвратить. В голове врача быстро созрел план.

Хедвиг после ночных смен отсыпалась в служебной выгородке при прачечной, и до вечера её никто не хватился бы. Утром, выждав час после последнего с ней разговора, Виммер постучал в её дверь.

– Кто там?

– Откройте, Хельга, – тихо проговорил хирург. – Это я…

– Господин оберштабсарцт? – Она открыла уже в ночной рубашке, с шалью на плечах, и за её спиной на тумбочке горела церковная свеча перед маленьким распятием. – Что‑то срочное? Опять привезли раненных? Мне одеваться и выходить?

– Нет‑нет… Одна минута, я больше не займу. – Он вошёл и прикрыл дверь. – Я подал ходатайство о вашем переводе в тыловой лазарет. Вы лучшая из моих сестёр, и я не хочу, чтобы вы сгорели здесь от непосильного труда. Днём зайдите ко мне, подпишете бумагу.

– Господи… – Хедвиг прижала руки к груди. – Спасибо вам. А я уж думала, вы сердитесь на меня за этот журнал…

– Забудьте про журнал. Я всё улажу сам.

Она улыбнулась и повернулась к тумбочке, чтобы убрать молитвенник.

Хирург накинул шнур, приготовленный заранее – он лёг ей на горло. Хедвиг молча забилась, опрокинула табурет, свеча качнулась и погасла. Виммер держал ровно столько, сколько требовалось, и ни секундой дольше.

Потом он подтянул тело к потолочной балке, где торчал крюк от лампы, закрепил шнур и подвинул опрокинутый табурет ей под ноги. Постоял, оглядывая сделанное всё тем же вечно невозмутимым взглядом. Он достал бумагу, прошение Хельги, написал на ней резолюцию: «Отказано», и, смяв листок, бросил под ноги медсестры.

Вот, что подумает дознание: Хельге отказали в переводе, и она, не выдержав, покончила с собой, не желая оставаться в дымном и опасном Сталинграде, вздрагивая каждый день и каждую ночь от грохота и не зная, как дать отдых натруженному на этой адской работе телу.

Врач вышел и притворил за собой дверь.

Ближе к полудню Пьетро Морелли открыл глаза.

Спина горела, во рту стоял приторный химический вкус, горло саднило после эфира, и потолок над ним был незнакомый и серый в дневном свете.

Над койкой склонился человек. Забинтованная по самые глаза голова, виден только немецкий китель, а из бинтов глядел один весёлый глаз.

– Хенде хох! – рявкнул он и рассмеялся.

Пьетро ещё не понял, где он и что с ним, а пальцы уже нащупали на тумбочке холодную железную кружку и швырнули её в эту голову. Итальянец рванулся было, хотел вскочить, но лишь чуть приподнялся, и спину полоснуло такой болью, что в глазах на миг потемнело, и он осел обратно на койку. Кружка вскользь задела перебинтованного и с грохотом ускакала по полу.

– Эй, ты что⁈ – Забинтованный отпрянул, держась за голову. – Совсем спятил⁈ Шуток не понимаешь⁈ Я же пошутил, с прибытием поздравить хотел!

– Йозеф, заткни свой рот, дай спать! – рыкнули с дальней койки. – Нашёл над кем шутить, над только что прооперированным! Он не соображает еще.

Кругом заворочались, заскрипели койки. Пьетро повёл глазами. Судя по всему, это была больничная палата. Длинное просторное помещение, койки в три ряда, и на них…. немцы.

Ведь все они говорили по‑немецки, между собой и с ним.

Фашисты!

Раненые солдаты, десятка два, кто в бинтах и под одеялом, кто в накинутом поверх нательной рубахи кителе. У дальней стены, за фанерной загородкой, поверху желтел свет, и у закутка стоял конвойный с карабином. Будто охранял особо опасного пациента.

А его не охраняли. Мысли двигались медленно, будто свинцовые. Это значит…

– Где я? – спросил Пьетро по‑немецки, и голос ему показался сиплым и совсем чужим.

– Где‑где. – Йозеф потирал ушибленную макушку. – В госпитале ты, чудак. Не видишь, что ли? Благодарил бы бога, что живой остался, а он кружками кидается.

Пьетро откинулся на подушку и прикрыл глаза.

Он в госпитале. В немецком госпитале, среди немцев – и никто его здесь не боится и в кандалы не заковывает. А сам он, похоже, после серьезного ранения…

Как он сюда попал – и что отвечать, когда спросят, да хотя бы на какое имя откликаться, Морелли понятия не имел.

Глава 14

Первым делом Пьетро ощупал под одеялом грудную клетку.

Плотная повязка дыхания не стесняла. Бинт был наложен из‑под левой лопатки, через плечо и наперекрест по груди, и повязан умело и ровно. Так крови не видно, а, вот, что там на спине – на это глаз нет. Под лопаткой прощупывался толстый валик марли. Пьетро попробовал чуть отвести левое плечо и тут же замер. Резкая боль пронзила спину, и каждый глубокий вдох теперь отзывался ею заново.