Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 256

– Ты что же, ранен?

Вилли замотал головой. Отец постоял над ним, окидывая взглядом, будто не верил, а потом снова заговорил, но как‑то отстраненно:

– Я никогда в тебя не верил, Вильгельм. Считал никчёмным. Так оно и вышло. Хотелось бы мне ошибаться, но я не ошибся. Посмотри на себя. Ты простой шофёр. А теперь ты ещё и пленный шофёр. – Он помолчал. – Не бойся. Я сделаю всё, чтобы вытащить тебя, ведь ты мой сын и я обязан. Но знай, что ты меня очень, очень сильно разочаровал.

Вилли зажмурился, и из‑под век его поползли слёзы.

– Чего он сказал‑то? – Ванька переводил взгляд с отца на сына.

– Назвал балбесом, – перевёл я по‑своему. – Сказал, мол, непутёвый ты.

– Ишь ты. Тёпленькая встреча, семейная, – хохотнул Ванька и тут же спохватился: – И чего ты там стоишь, старый хрен⁈ Цел твой отпрыск! Раненый у нас тута! Иди смотри! Ну!

И, ухватив доктора за рукав, потащил его к Пьетро.

Глава 13

Виммер осматривал Пьетро, как нам показалось, тщательно. Попросил его приподнять, размотал нашу повязку и ощупал спину вокруг раны, потом достал из сумки стетоскоп и выслушал грудь с обеих сторон, справа и слева, подолгу задерживаясь на каждой точке. Посчитал пульс. Затем опустил рукава и выпрямился.

– Оперировать я отказываюсь.

– Что? – Я шагнул к нему.

– Здесь отказываюсь. Здесь я его только убью. – Голос Виммера звучал удивительно ровно, даже блёкло, будто он вёл утренний обход в своем госпитале. – Пуля осталась внутри, канал уходит под лопатку. Где она остановилась, я вам без снимка не скажу, а гадать в таких делах не намерен. Полезу вслепую, вскрою плевру или зацеплю сосуд, и он умрёт у меня под ножом. Мне нужен снимок. Нужен свет, стол и наркоз, ведь от такой боли он испытает шок, а бороться с шоком здесь мне нечем, тут ему даже кровь перелить не из чего. Здесь могу лишь рану обработать и перевязать. Резать не стану. И все…

Из этой речи я понял не всё, но вполне достаточно.

– Убьёте, так? Тогда я убью вашего сына, – холодно сказал я. – А потом вас. Если вы сыном не слишком дорожите.

Вилли в углу издал сдавленный звук. А Виммер даже не моргнул.

– Если вы убьёте моего сына сейчас, вам больше нечем будет на меня воздействовать.

– Верно, – согласился я. – Поэтому он умрёт у вас на глазах.

Мы смотрели друг на друга, и никто не отводил взгляда. Хирург явно просчитывал меня. Вернее, пытался.

– Мой сын не слишком умный парень, но я дорожу им…. и вас не обманываю, – проговорил он, наконец. – Делайте с нами что хотите. Станете заставлять резать его здесь, я вам гарантирую, он умрёт. И тогда вы всё равно убьете и меня, и Вилли.

– Хорошо. – Я кивнул. – Оперировать будете не здесь, а в своем госпитале.

– Что⁈. Вы с ума сошли!..

– Раненый говорит по‑немецки. Свободно, как вы. Форма на нём ваша, вы её видели. Раненых вроде него вам за ночь привозят десятками, я видел. Назвать как – сейчас придумаем.

Я постучал по голове в подтверждение своих слов. Мол, доктор, я придумал, как вытащить вас сюда – и пациента могу внедрить, если понадобится. А мне уже очень даже понадобилось.

– Раненых оформляют, – возразил немец, не тратя никакой энергии на жесты или хотя бы интонацию. – У каждого документы, жетон, карта.

– Ночью привозят и мёртвых. Тех, кто умер в пути, которых ещё не внесли в ваши списки. – Я смотрел ему в глаза. – Вы врач, вас к мёртвым без пропуска пустят. Придумайте, как поменять их.

Я поводил рукой между Морелли и пустым местом рядом с ним, подразумевая неизвестного покойника. Виммер вполне меня понял.

– Вы предлагаете мне авантюру, подлог. Я рискую репутацией. Нет, ставка – моя жизнь!

– Если не согласитесь, вы рискуете сыном. И жизнью заодно тоже. Выбирайте.

Вилли, слышавший каждое слово, заерзал в углу и всё что‑то бубнил сквозь кляп, и в мычании можно было разобрать одно и то же слово, повторяемое раз за разом. Фатер. Отец.

Я вынул у него кляп.

– Отец, прошу тебя! – выпалил Вилли, давясь словами. – Сделай, как он говорит! Хотя бы попытайся! Тогда у нас будет шанс, у обоих!

Я смотрел при этом на старика. Удивительно, но страха ни в его лице, ни в повадке так и не было. Но при виде трясущегося сына что‑то в этом сухаре все же сдвинулось, и складки у его рта сделались глубже.

– Хорошо, – сказал он, наконец. – Я попытаюсь. Но запомните, русский. Если меня раскроют, умрут все. И он, и я, и… Вилли.

– Значит, сделайте так, чтобы его не раскрыли. Вы там главный. Вот и придумайте.

К госпиталю мотоцикл с Пьетро и Виммером подъехал в самый разгар очередной ночной выгрузки раненых.

У крыльца бывшей школы стояли два грузовика, санитары таскали носилки, кто‑то постоянно стонал, слышались короткие команды, и в этой сутолоке мотоцикл затерялся, встав в общий ряд, никого не удивив.

– Тяжёлораненый! – проговорил Виммер выбежавшему санитару, кивая на коляску, где обмяк Пьетро. – Ранение в спину, пуля внутри. В операционную, на стол, немедленно.

– Слушаюсь. А документы, господин оберштабсарцт? Писарь спрашивает всех с этой колонны…

– Документы потом. Сначала я его оперирую, потом будете оформлять. Выполнять.

Оперировали сразу, среди ночи.

В бывшем кабинете физики стоял полевой рентгеновский аппарат, питавшийся от тарахтящего за окном движка. Виммер велел сделать снимки в двух проекциях, и через несколько минут ему принесли ещё влажную плёнку. Он поднял её к лампе и облегченно выдохнул. Пуля остановилась у ребра, в толще мышц, в грудную полость она так и не вошла. Хотя ушиб и нанёс некоторый ущерб легкому, дело было поправимое.

Ассистировала сестра Хедвиг, худая немолодая женщина с умелыми и натруженными руками, у изголовья встал обученный санитар и давал дозированно эфир, капая на марлевую маску и следя за дыханием.

Виммер рассёк ткани по ходу раневого канала, зажимами перехватил кровившие сосуды, ранорасширителем развёл края и длинными щипцами пошёл вдоль канала к металлической тени, отмеченной на снимке. Металл царапнул о металл. Виммер захватил пулю, потянул, выпрямился и разжал пинцет над лотком.

Звякнуло.

– Грудная полость не вскрыта, – сказал он, ни к кому не обращаясь, и перевёл дух. – Живучий.

Канал он вычистил, иссёк рваное, ушил глубокие ткани, а наглухо рану закрывать не стал, оставил отток. Потом стянул перчатки.

– В палату его. Приставьте кого‑нибудь, пусть следит за дыханием и пульсом. Начнёт просыпаться, позовёте меня, и поскорее. Документы на него я сам утром оформлю.

Раненого унесли, и первый час у койки сидела молоденькая сестра: следила за дыханием и время от времени щупала запястье. Потом её вызвали к вновь прибывшим, и о послеоперационном пациенте она забыла.

А Виммер взял фонарь и пошёл в морг. Здесь, конечно, не было ни столов, ни хлорамина. Моргом называли обычный дощатый сарай на заднем дворе госпиталя, куда все последние дни складывали умерших. Набралось их уже около трех десятков.

Похоронная команда до госпиталя всё не добиралась – сперва собирали тела там, где они лежали под открытым небом, у дорог и на позициях.

– Ждите, – ответили на очередное требование вывезти мёртвых. – Ваши хотя бы под крышей. Ничего с ними не сделается.

На возражение, что крыша вовсе не мешает хозяйничать крысам, которые объедают покойников и плодятся, словно на кормушке в хлеву, только отмахнулись.

Над первым покойником Виммер даже не наклонился: не подойдёт, ведь у мертвеца на левом рукаве виднелся ефрейторский шеврон. Второй был немолод, лет под пятьдесят – для Пьетро не годился. В третьем по чёрному канту на погонах Виммер определил сапёра и, помедлив, пошёл дальше.