Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 255
И тут ей показалось, что веко пациента дрогнуло.
Матильда замерла с одеялом в руках. Ну точно, чуть шевельнулось, ей не почудилось, веко дёрнулось вверх, будто он слышал её и хотел ответить, да сил недоставало.
– Вы что‑то сказали, господин оберст‑лейтенант? – сердце ее забилось чаще, девушка наклонилась к раненому и проговорила чуть громче: – Скажите хоть что‑нибудь. Дайте знак, прошу вас. Я тут же доложу господину Виммеру…
С губ раненого сорвался вздох, и челюсть шевельнулась, словно выдавливали слово.
– Господи, вы очнулись? Ну же, пожалуйста, я вас не слышу. – Матильда наклонилась к самым его губам. – Ещё разочек. Скажите…
– Русские… – выдохнули губы.
И глаз вдруг открылся.
Он открылся разом, во всю ширь, и глаз этот смотрел на неё в упор и не узнавал. Матильда даже не увидела, как взметнулись его руки. Пальцы сомкнулись у неё на шее и сдавили так, что она не сумела ни вдохнуть, ни крикнуть. Она рвалась, царапала эти руки, била по ним, тянула их вниз, а они всё давили и давили, словно механические. Сжимали горло ровно и страшно, и единственный глаз глядел сквозь неё, куда‑то в свой бой, который для него ещё шёл.
За ширмой Штефан лениво прислушался к возне и решил, что сестра перестилает тяжёлому постель.
Потом полотнище дёрнулось, и на пол что‑то громко упало.
– Сестра Матильда? – Штефан приподнялся. – Эй, у вас там…
Он сполз с койки, придерживая раненое плечо, заглянул за ширму и застыл.
Матильда лежала на полу, неловко подвернув руку, и не шевелилась. А оберст‑лейтенант сидел на койке, прямой и неподвижный, и глядел сквозь Штефана единственным глазом. Взгляд этот, казалось, не видел ни Штефана, ни вовсе ничего.
– Господи… – просипел Штефан. – Что вы сделали…
– Караульные! – заорал из палаты Йозеф, колотя кружкой о спинку койки. – Пост, сюда! Санитара!
От входа в госпиталь уже грохотали сапоги. Двое часовых с поста ввалились в палату вместе с дежурным санитаром. А оберст‑лейтенант Рейнгардт на всё это не повёл и веком. Он сидел и молчал, глядя прямо перед собой, в одному ему видимую точку.
Я стоял через дорогу от госпиталя, в тени, и ждал.
Врача завели внутрь, и соваться следом я не рискнул. Что ж, надеюсь, это ненадолго, сказал я себе и привалился к стене с самым скучающим видом, какой сумел изобразить.
Ненадолго и вышло, да только совсем не так, как я надеялся.
Сперва в окнах заметался свет. Потом внутри забегали, захлопали двери, послышались голоса, и переполох этот разрастался. Что у них там стряслось? Судя по крикам, на ноги поднялся уже не только медперсонал. Испугались чего‑то? Вот бы связку гранат сейчас… Впрочем, этой ночью у меня была своя задача, и мысли о гранатах отошли на второй план.
Дверь грохнула, и на крыльцо выскочил Виммер.
– Значит, чините быстрее! – крикнул он кому‑то внутрь. – А доложить я должен немедленно. Телефон им перебили, связисты спят… Сам дойду, тут рядом!
Он сбежал с крыльца, на ходу поправляя фуражку, и зашагал в темноту, мимо соседнего здания, куда‑то в сторону. К своему бараку такой дорогой он бы не отправился. Стало быть, в комендатуру, и, стало быть, один.
Долго бы я ждал его у крыльца барака.
Теперь я отлепился от стены и догнал его в проулке, между глухих стен.
– Герр доктор, – окликнул я вполголоса.
Он остановился и обернулся. Взгляд у него был возбужденный, ещё не остывший от того, что он увидел там, в госпитале.
– А, это вы. – Он выдохнул и махнул рукой. – Что у вас? Мне сейчас не до вас, у меня…
– Я сейчас расскажу, с чем пришёл, и вы отбросите все свои дела, – сказал я тихо и холодно и вытащил из‑за пазухи фотографию.
Я поднёс её к его лицу, и Виммер осёкся на полуслове. Глаза его за стёклами пенсне расширились.
– Откуда… – Голос у него чуть охрип. – Откуда это у вас?
– От вашего сына.
Он вскинул голову и всмотрелся в меня так, будто увидел впервые.
– Почему вы говорите с акцентом?
Скрывать акцент я больше не старался, ведь пришло время говорить начистоту.
– Потому что я русский. Вилли жив. Он у нас. Фотографию дал мне он, и он же рассказал, где вас искать.
Старик стоял и смотрел на меня, и пенсне его мелко подрагивало. Он больше не оглядывался ни на госпиталь, ни на комендатуру.
– Теперь многое зависит от вас, герр Виммер, – сказал я. – Очень многое.
– Слышите? – тихо проговорил Ванька и поднял палец. – Мотоцикл, кажись.
Леший прислушался. Издали, нарастая, катился ровный и басовитый рокот мотора. Тяжёлый немецкий мотоцикл с коляской. Таких Ванька за войну наслушался досыта.
– Едрёна вошь, да он прямо на нас едет. – Ванька подхватил автомат. – Приготовиться!
Пьетро лежал на брезенте без сознания, и грудь его часто и едва заметно поднималась. Вилли, связанный как брёвнышко, с кляпом во рту ворочался в своём углу. А Леший и без команды уже пристраивал автомат в проломе стены.
– Тише ты. Не кипишуй, – процедил он. – Может, мимо пронесёт.
– Ага, как же… Да прямо же на нас прёт, как по нитке. Будто знает кто, где мы сидим. – Ванька прицелился в темноту. – Так, Лешуков. Слушай приказ… Уходите. Развяжи этому малахольному руки, пусть Пьетро тащить помогает, а сам приглядывай. Я их встречу. Ну!
– Командир нашелся… Один раз ты меня уже прикрыл, и я ушёл. – Леший даже головы не повернул. – Второго раза не будет. Вместе встретим.
Ванька понял, что спорить с уркой – дело пустое, да и некогда стало спорить. Близко звук. Но тут мотор вдруг стих. Мотоцикл остановился загодя, шагов за полста примерно, не доехав до линии огня, будто седок почуял, что въезжает прямо им на мушку.
– Это ещё чего за фокусы? – Ванька повёл стволом. – Подъехали, встали и теперь, стало быть, тихой сапой к нам подбираться будут. Ну точно знают, что мы тут. Уходите, я сказал!
Леший вместо ответа только сцепил зубы, будто скалился, и плотнее вжал приклад в плечо.
И тут послышался стук.
Стучали негромко, камешком или обломком кирпича по пустотелой стене, и гулкое эхо расходилось по мёртвому дому. Три удара, пауза, два удара, пауза…
– Дятел, что ли, – выдохнул Ванька. – Не нравится мне всё это…
И осёкся. А потом хлопнул себя ладонью по лбу.
– Погодь! Ты слышал?
– Стук. Ну и чего? – напрягся Леший.
– Через плечо! Так это ж наш стук! Условный! Мы так по трубе стучим, когда ползём, чтоб свои не пальнули! – Ванька вскочил. – Скрипач! Как пить дать, Скрипач! Вернулся! И мотоцикл немецкий угнал, ну даёт!
– Не угнал, – послышался из темноты знакомый голос и шорох шагов.
Я вошёл в наше убежище, подталкивая перед собой доктора с медицинским чемоданчиком.
– Не угнал, – повторил я и опустил автомат. – Выдали. Вместе вот с ним.
Ванька в два прыжка оказался рядом, сгрёб меня за плечи, обнял и тут же, спохватившись, отпустил, будто застеснялся. Леший только выдохнул сквозь зубы и убрал палец со спуска.
– Виммера все знают, – пояснил я. – Его вечно дёргают к тяжёлым высшим офицерам у самой передовой, к тем, кого перевозить нельзя. У него особый пропуск. Нас пару раз остановили и тут же пропустили.
Вилли, увидев отца, завозился в углу, замычал громче сквозь кляп и вытаращил глаза. Виммер повернулся на мычание и поглядел на связанного сына. Губы его сжались, брови сошлись к переносице, и ни радости, ни отцовской муки я в этом лице не увидел. У меня внутри ёкнуло. Неужто Вилли соврал, и старик ему никакой не отец? Хороша тогда вышла бы ошибочка. Впрочем, никуда ты, старый, теперь не денешься, Пьетро оперировать всё одно придётся.
Но нет. Сын все же… Виммер подошёл к Вилли и спросил коротко: