Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 254

И тут навстречу вышли двое с собакой.

Псина заметила меня. Чёрная, гладкая, она вдруг сбилась с шага, повела носом, повернула голову мне вслед и натянула поводок. Проводник одёрнул её, буркнул что‑то, и они прошли мимо, а она всё выворачивала морду и провожала меня тихим оскалом, словно нюхом узнала во мне русского.

Про немецких овчарок за Волгой рассказывали всякое. Будто в лагерях им дают нюхать наши ватники, будто натаскивают на пленных, и после, мол, пёс русского за версту чует. Байки, наверное. Но проверять не хотелось.

Хороший пёсик, хороший, проговорил я про себя. Гуляй пока. Даст бог, ещё встретимся.

Двое с собакой растворились в темноте, а я перевёл дыхание и зашагал своей дорогой.

Наконец, нашел такой барак, как и рассказывал Вилли. Чуть наискось, фасадом к станции. Из печных труб его тянуло дымом. Чёрный длинный дом, мрачный, как головешка. Когда‑то он служил общежитием для рабочих, а теперь его отдали под немецкое жильё. Я подошел к его торцу. Там белело окно, стекло почти целое, а поверх доски крест‑накрест.

Всё сходилось.

Внутри, за стеклом, брезжил тусклый свет, не то лампа, не то керосинка. Я подобрался к окну, занёс руку, и костяшки мои уже почти коснулись стекла.

И тут боковым зрением я поймал дальше по стене ещё один белёсый крест. Рука моя застыла.

Я опустил её, отступил и прошёл вдоль задней стены, вглядываясь. Одно окно, второе, третье. Заколоченных крест‑накрест среди них оказалось четыре. Дошёл до второго торца – и торец этот тоже был зелёный, крашен той же казённой краской, и в нём белело точно такое же окно с крестом.

Твою дивизию…

Недоумок этот Вилли со своей приметой. «Сразу узнаете». Задача усложнялась. Выходило, что надо лезть внутрь и разбираться на месте. Я прикинул легенду: войду, а если окликнут, притворюсь больным. Раскашляюсь погромче, засиплю, изображу чахотку. Туберкулеза все боятся, и случайных собеседников моих, глядишь, сдует, как ветром. Я уже собрался было ступить на крыльцо.

И тут сзади послышался топот.

Бежали двое солдат, брякали карабины, и неслись они прямо на меня. Ну вот и за мной, мелькнула короткая мысль. Я наклонился, будто чтобы поправить сбившуюся штанину, и рука полезла за пазуху, где был спрятан парабеллум. Карабин на таком пятачке не годился: если рванутся ко мне, работать буду из пистолета, для ближней схватки он получше будет, не надо перезаряжать и…

Но немцы вдруг протопали мимо меня, даже не взглянув.

Взбежали на крыльцо барака, громыхнула дверь, и они скрылись внутри.

От сердца отлегло. Я выпрямился, отступил в тень и стал ждать.

Ждать пришлось всего ничего. Дверь хлопнула, на крыльцо выскочили те же двое – а за ними, торопливо накидывая на плечи шинель, вышел пожилой мужчина.

Седой, но крепкий, никак не развалина. Аккуратная бородка‑эспаньолка, круглые стёкла пенсне тускло поблёскивают в ночном свете. Густые седые брови щётками. Я разглядывал его из своей тени и понимал, что узнал бы без всяких примет, хоть Вилли и расписал мне отца в подробностях. Передо мной стоял вылитый Вилли, только состарившийся на тридцать лет. И только одно отличие было. Взгляд у старика был умный и цепкий, безо всякой шофёрской бестолковости.

Солдаты торопили его, один уже побежал вперёд, второй нетерпеливо оглядывался и повторял:

– Скорее, герр оберштабсарцт! Прошу вас, скорее!

Вилли не соврал. Отец его был здесь, служил врачом, и, судя по званию, врачом немалым. Оберштабсарцт – звание военного врача, эквивалент войсковому майору. Куда же тебя ведут среди ночи, доктор, и что у них там стряслось такое срочное?

Раздумывать было некогда: ещё минута, и его уведут. Нужно было рискнуть.

Я шагнул из тени навстречу, кашлянул в кулак и негромко проговорил:

– Герр Теодор Виммер.

Старик обернулся на своё имя, пенсне блеснуло.

– Кто вы?

Он приостановился, вглядываясь в меня, пытаясь узнать, но солдаты уже звали его дальше, в темноту, к станции:

– Герр оберштабсарцт, скорее! Нельзя терять времени!

– У меня к вам дело, – тихо и холодно сказал я, чтобы услышал только он. – Очень важное дело.

– Я тороплюсь. – Хирург развёл руками, пятясь за солдатами. – Подождите меня здесь, прошу вас. Я скоро.

И вся троица быстрым шагом ушла в темноту.

Ну нет, подумал я. Так не пойдёт. Ждать у крыльца, пока ты вернёшься неизвестно когда и неизвестно откуда, я не стану, у меня в развалинах умирает товарищ.

И я тихо двинулся следом.

Сестра Германского Красного Креста Матильда заканчивала вечерний обход. Сам обход сегодня припозднился, так как вечером привезли много раненых, и весь медицинский состав, включая и саму Матильду, был занят вновь прибывшими.

Раненые в палате переговаривались – вроде бы, негромко, а всё равно все шепотки, слова и стоны сливались в назойливый гул, прибиваемый ещё скрипом пружин и случайными стуками. А в дальнем углу, за ширмой из фанеры и натянутых полотнищ брезента, был выгорожен закуток для особенного пациента. Туда Матильда всегда заходила напоследок.

– Сестра Матильда, померьте мне ещё раз, – заканючил с крайней койки Штефан, разбитной пехотинец с простреленным плечом. – У меня опять жар.

– Я мерила только что, Штефан. У вас нормальная температура.

– А сейчас, говорю вам, у меня жар, – хитро щурился немец. – Он всякий раз начинается, когда вы входите. Спасите, прошу…

– Тогда градусник вам ни к чему, – отозвалась Матильда, не сбавляя шага. – Вас спасет только вёдерная клизма. А будете продолжать, скажу дежурному унтер‑офицеру.

Соседи Штефана закашляли смехом. Подал голос и Йозеф, рыжеватый сапёр с соседней койки, у которого щека и челюсть были наглухо закрыты бинтами, а левый глаз заплыл багровым.

– Не везет тебе в любви, Штефан. Матильда у нас красивая, но суровая… может, мне повезет? – он подмигнул девушке, но та лишь покачала в ответ головой.

Штефан завозился на койке и кивнул на ширму.

– Лучше скажите, дорогая Матильда, этого когда‑нибудь отсюда уберут? Лежит который день, как покойник.

– Язык придержи, – глухо буркнул Йозеф сквозь бинты. – Это целый оберст‑лейтенант.

– И что с того?

– А то. Это Рейнгардт. Командир снайперов, тех, что прислали охотиться за русским Призраком.

– Рейнгардт… – Штефан приподнялся на локте и хмыкнул. – Плохая получилась охота, если Призрак первым добрался до охотника.

– Тише ты, тупоголовый… если он услышит…

– Да он с первого дня здесь в беспамятстве. Новеньких, вон, прямо в коридор кладут, а тут отдельная палата отгорожена.

– Это приказ начальника госпиталя, – хмуро отозвалась медсестра и, не дослушав, скользнула за полотнище.

В закутке она щёлкнула выключателем, и тусклая лампочка, свисающая на черном шнуре, осветила койку. На ватном матрасе, вытянувшись, лежал оберст‑лейтенант с перевязанной головой, лицо и вправду было бледным и неподвижным, как у покойника. Повязка косо перехватывала лоб и правую глазницу, а левый глаз неизменно был закрыт.

За эти дни дежурств Матильда привыкла к нему и, чего уж таить от самой себя, привязалась. Пустословы за ширмой, все эти молодые и глупые солдаты с их шуточками, ни в какое сравнение не шли с этим молчаливым воином. Даже такой, изувеченный и бесчувственный, он оставался для Матильды крайне притягательным, и было в его молчании что‑то особенное.

– Когда же вас отправят, господин оберст‑лейтенант, – едва слышно выдыхала она, поправляя одеяло. – Господин Виммер говорит, что везти вас сейчас слишком опасно, ведь пульс у вас слабый, перелёт может вас добить. Окрепнете, тогда отправят в тыл, а там сделают операцию. Вот только как же вам окрепнуть, если с каждым часом шансов вам очнуться становиться всё меньше?

Свои мысли она специально произносила вслух, хоть и совсем тихо, чтобы эти дурни не вздумали гоготать ещё и об этом. И так проходу не дают. А всё же, если разговаривать, человек когда‑нибудь услышит. Никакой он не покойник, а именно что человек.