Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 251

– Есть! – гаркнул Ванька.

– Хальт, – хлопнул я Вилли по плечу, и машина встала.

К нам, перепрыгивая через кирпичи и обломки, уже бежал тот человек, что швырял гранаты. Бинтов на его голове больше не было, и «рязанская» физиономия сияла во всю ширь.

Леший запрыгнул в кюбельваген.

Лангенау сидел в кабинете мрачнее тучи, когда в дверь постучали.

Вошёл снова тот же долговязый рядовой. Встал у порога, вытянулся.

– Герр оберст. Ваш адъютант, гауптман Крюгер, мёртв. Найден в камере, переодетым в одежду пленного. Ваш заместитель, майор Шмидт, мёртв, застрелен на крыльце. Их убил фельдфебель Мюллер и те, кто был с ним.

– Я знаю, – глухо сказал Лангенау, не поднимая головы. – Я видел. – Он помолчал и вдруг вскинул на солдата тяжёлый взгляд: – Почему вы не доложили мне сразу? Сразу, как только узнали, что Мясник завербован русскими?

– Я пытался, герр оберст. – Рядовой виновато развёл руками. – Меня не пускали к вам. Я доложил старшему караула, он посмеялся. Тогда я пошёл к вам сам, без разрешения, да и то сомневался, не прав ли больше караульный, чем я. И смог тихо пробиться… Простите, что так поздно.

Лангенау долго смотрел на него. Из всего его штаба, из всех офицеров, унтеров и писарей, единственным, кто почуял неладное и попытался предупредить, оказался вот этот нескладный сутулый рядовой с глупым и честным лицом.

– Вам не за что просить прощения, – выдохнув, произнёс полковник. – Вы сделали больше, чем весь мой караул. Вы солдат, каких мало, и Германия этого не забудет. Я этого не забуду. Я представлю вас к награде… Идите.

– Служу Великой Германии! – гаркнул Рудольф, приняв строевую стойку, и чеканным шагом вышел из кабинета.

Только в коридоре он позволил себе выдохнуть.

Всё сработало так, как сказал Сотников. Ещё там, у стены, изображая приятельскую болтовню, снайпер шепнул ему, что как только начнётся заварушка, сразу иди к полковнику и доложи про Мюллера, про одноклассника и про вербовку. Донесёшь первым, и подозрений уже никогда к тебе не будет, ведь доносчик на диверсанта не может быть его сообщником. Рудольф так и сделал, и теперь Лангенау был ему благодарен и в преданности его не сомневался. А Сотников и его люди всё равно ушли.

Умный человек этот Сотников, думал Рудольф, шагая по коридору мимо часовых, которые теперь стояли на каждом углу, страшно умный человек. Хорошо, что я воюю на его стороне…

– Вырвались! – воскликнул Ванька.

– Порешили немчиков, – скалился Леший. – На ленточки пустили.

Пьетро почему‑то молчал. А Морячку непременно хотелось, чтобы радовались все. Выбрались, живы!

– Эй, Петруха! – тронул его за плечо Ванька. – Ты чего там скис. Ну! Спасибо, братец! Спасибо, рожа твоя макаронная, спас ты меня. Расцеловал бы, веришь, нет… Ну шо молчишь?.. Ох… твою за ногу… Скрипач, он что? Не шевелится?

Глава 11

Пьетро не отзывался.

Он сидел, привалившись к борту, и на оклики Ваньки не поднимал головы. Ванька тронул его за плечо, потом заглянул в лицо и осёкся. А после провёл ладонью по его спине и показал мне руку. Ладонь была в крови.

– Дырка. – Голос у Ваньки дрогнул. – В спине дырка, и кровит. Пули‑то по кузову так и щёлкали. Вот и досталась ему шальная.

– Убили? – коротко бросил через плечо Леший, не отрываясь от дороги.

– Типун тебе на язык! – вскинулся Ванька. – Живой он. Дышит. Перевязать надо, кровь унять. Эй, немец! Тормози!

– Нельзя тормозить, – процедил Леший. – Сейчас встанем – тут и ляжем.

– Туда сворачивай, – сказал я по‑немецки малахольному шоферу и показал рукой на разбитую улочку, с нагромождением по обе стороны битых хибар. И добавил своим: – Далеко мы на этой машине всё равно не уедем. Если связь у них работает, а она, скорее всего, работает, про нас уже передали на все посты, к бабке не ходи. Может, и перехват навстречу выслали. Главная дорога на окраину ведёт, вглубь немецкого тыла, а там до первого поста. Сворачиваем, айнбиген, марш…

Вилли крутанул руль. Он был послушен, ведь своими глазами видел, как мы работаем, и своевольничать не смел. Улочка сразу упёрлась в воронку с завалом, пришлось сдавать назад и объезжать, продираться через двор сгоревшего дома. У развалин машина ткнулась носом в кучу деревянных обломков и встала. Дальше ходу не было.

Пьетро мы тут же вытащили из кузова, бережно положили на землю, на кусок брезента, который махом спороли с крыши автомобиля. Я придержал Морелли, он по‑прежнему был без сознания. Ванька сдёрнул с него немецкую шинель, потом китель. Под лопаткой, слева, чернело входное отверстие, и кровь шла не останавливаясь. Дышал Пьетро часто и мелко.

– Худо. – Я ощупал его со всех сторон. Выхода не нашёл. – Пуля, похоже, в груди осталась.

Перевязали наскоро: разодрали рубаху Лешего, наложили на рану плотный ком и прибинтовали, стараясь не перетягивать грудь.

– Понесли, – сказал я, хватаясь за угол брезента. – Надо найти укрытие. До ночи.

– А ночью‑то как понесём? – пробормотал Ванька, берясь за край брезента. – Ползком? Тут теперь за каждым камнем фриц будет. Как его тащить?

– Там видно будет. Сейчас главное – убежище подходящее найти.

Машину решили тоже спрятать. Леший, держа Вилли на прицеле автомата, кивнул на покосившуюся хибару, и Вилли, хоть и с трудом, но сдав назад, с разгона загнал кюбельваген в её обгорелое нутро. Если смотреть с дороги, автомобиль был почти весь скрыт за горелой стеной, а сверху мы накидали головешек и обугленных досок. Следы колёс забросали мусором.

Где‑то в стороне на несколько голосов рокотали мотоциклетные двигатели. Немцы, понятное дело, уже рыскали по кварталам.

Мы отошли от брошенной машины подальше и вскоре набрели на дом. Какое‑то бывшее учреждение в два этажа. Второй этаж, деревянный, выгорел дотла и обвалился. Первый, каменный, ещё стоял. В нём мы и укрылись, выбрав самое тёмное из помещений.

Комната эта, видно, служила прежде красным уголком. В центре у стены стоял закопченный гипсовый бюст Ленина, а по стенам висели покоробленные дождями плакаты. Единственное узкое окошко мы завалили обломками и надставили обгорелыми досками, но уложили всё вкривь и вкось, как будто завалило само по себе. Пути отхода наметили – через центральный вход и через пролом в задней стене. Моторы, если и подберутся, услышим загодя.

Убежище было так себе. Но лучшего мы пока не нашли, а с раненым на руках далеко и не уйдёшь. Пьетро лежал на брезенте, дыша всё так же коротко и часто. Лоб покрыла испарина. И, хоть никто не сказал этого вслух, было ясно: без хирурга тут не обойтись, а его‑то взять и неоткуда. Оттого и молчали, и глядели все больше в пол. Пытались не думать о плохом, а плохое неумолимо подбиралось. Каждый понимал, что без медицинской помощи наш боевой товарищ и друг не протянет долго.

– Да как же так, а? – не выдержал Ванька. – Меня, значит, вытащили, а его – взамен? Разве ж справедливость такая?

– Справедливости на войне не ищут, Иван. – Я сел рядом. – Пьетро сам очень хотел… рвался в эту вылазку. Тебя вытаскивать. Говорил, что жизнью тебе обязан, за то, что ты их с Лешим при отходе прикрыл.

– Знаю я всё это! – Ванька мотнул головой – аккуратно, голову он явно берёг, но с этим явно можно будет разобраться позже. – А только теперь я его вытащить должен. И ничего сделать не могу. Как же так, Скрипач? Ты же умный, ну придумай, придумай что‑нибудь! Ты же всегда придумываешь… ну?

Я не успел ответить.

Вилли, всё это время просидевший в углу без единого звука, начал бочком, бочком отодвигаться к выходу и почти уже выбрался за порог.

– Куда собрался? – рявкнул я по‑немецки и вскинул пистолет. Из оружия при мне был он один, «Светку» я оставил Гришке, чтоб сберёг. Как они отходили под шумок, что сами же устроили из окон школы, я не видел, но был спокоен. Приказ мои ребята твердо знали: прикрыть наш отход снайперским огнем, а после самим уйти и укрыться. А дальше, с темнотой, искать путь к лазу и возвращаться в дом Потапова, независимо от того, выйдем мы с Ванькой и Пьетро на точку сбора или нет. А что теперь не выйдем, я уже понимал. Но за Гришу и Алию был спокоен, ведь с ними шёл Саян, а хакас эти развалины знал как свои пять пальцев, не раз тут хаживал. Найдёт, где залечь до ночи, и к трубе выведет. Хоть за них душа теперь не болела.