Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 250

– Войдите! – раздражённо бросил Лангенау.

Дверь отворилась осторожно, и в кабинет бочком вошёл рядовой. Долговязый и сутулый, со смущённым лицом.

– Герр оберст, – начал он, сразу же вытянувшись. – Я заметил одну странную вещь и хочу доложить. Срочно.

– Опять вы… – Полковник поморщился. Этого нескладного солдата из комендантской команды он уже видел сегодня во дворе. – В чём дело?

– Я насчёт Мясника из Гамбурга.

– Называйте людей по званию, как положено. Дальше.

– Да, насчёт фельдфебеля Мюллера, простите. Простите, герр оберст. – Солдат замялся, глотая слова. – Просто я подумал… Я не знаю, стоит ли…

– У меня мало времени! – Раздражение Лангенау росло с каждой секундой, а рядовой всё топтался у двери и мялся. – Говорите или убирайтесь!

– Сегодня утром, при машине фельдфебеля, я встретил своего одноклассника. Мы с ним из одной гимназии, из Ростока. Хельмут. Я вам докладывал, вернее, караульным…

– И как это касается меня?

– Никак, герр оберст. То есть… – Рядовой набрал воздуху, как перед нырком в воду. – Хельмут мне кое‑что рассказал. Про фельдфебеля Мюллера. Это, конечно, бред, вы можете не верить, я и сам не поверил. Но на всякий случай я обязан доложить. Хотя, простите, наверное, я себе лишнего надумал. Может, я пойду?

И этот до крайности раздражающий человек всей своей длинной фигурой действительно уже развернулся к двери, хотя его никто не отпускал.

Совсем распустились, злобно подумал про себя полковник.

– Стоять! – рявкнул Лангенау. – Договаривайте, раз начали!

– Хельмут сказал… – Солдат сглотнул и, наконец, одним махом выпалил: – Он пытался меня завербовать. Он сказал, что фельдфебель Мюллер работает на русских. Что его завербовала русская разведка и он выполняет здесь их особое поручение. И что мне тоже стоит подумать, пока не поздно. Меня пытались сманить…

– Что⁈ – Полковник задохнулся. – Что за бред вы несёте⁈ Вы себя хотя бы слышите?

– Так точно, герр оберст, слышу. – Рядовой покаянно опустил голову. – Хельмут всегда был шутником, ещё в гимназии. Наверное, он опять надо мной издевался. Но я решил, что доложить обязан. На всякий случай. А вдруг… Простите. Лучше я пойду.

Но так и остался маячить на пороге.

– Немыслимо. – Лангенау сжал переносицу двумя пальцами. – Из‑за такого вздора вы отняли у меня время… Вон отсю…

Договорить он не успел.

За окном ударили выстрелы.

Лангенау развернулся к подоконнику. Внизу, у самого крыльца, лежали оба часовых, на ступенях раскинулся кто‑то в майорском кителе – оберст дернулся вперёд, не веря своим глазам.

Это же… Шмидт.

А к кюбельвагену бежали двое: фельдфебель с чемоданом и гауптман, на котором полковник с оторопью узнал форму своего адъютанта с пятнами от чернил и мела. Он хотел было заорать прямо из окна, чтобы Крюгер немедленно возвращался на рабочее место.

Но тут гауптман на бегу обернулся, и под фуражкой Крюгера мелькнуло непохожее на бледного Отто, совсем чужое лицо.

– Диверсанты! – Полковник грохнул кулаком по подоконнику и тут же отстранился вглубь помещения, потому что там, внизу, выскочившие солдаты стали вдруг падать, как подкошенные. А выстрелы докатывались издали. Будто стрелял снайпер. Или снайперы.

– Тревога! Задержать! – скомандовал полковник Фогелю.

Рядовой сорвался с места и затопал вниз по лестнице, и топал он так тяжело и неуклюже, что у Лангенау от злости свело скулы. Полковник выхватил пистолет и кинулся следом, обгоняя этого увальня на площадке, но, ещё сбегая по ступеням, уже понимал, что поздно. Мотор во дворе взревел и стал удаляться.

Я сидел в кюбельвагене и ждал. Ну… где же вы, братцы?..

И тут парадная дверь распахнулась.

Твою же налево! Живой! Первым с крыльца шагнул не Пьетро, а Ванька. Целый, в немецкой форме с гауптманскими погонами, лицо осунувшееся, видно, что наспех отмытое, в бледных разводах. Следом шёл давешний майор, тот самый, что встречал нас у крыльца – Шмидт, кажется – только уже с перебитым носом. А вплотную за майором двигался Морелли, и карман его кителя красноречиво оттопыривался тому в спину.

Взяли, значит, ещё заложника. Молодцы, ребятки. Ну, теперь последний рывок.

Всё это я проговорил про себя, а сам лениво, как заскучавший на солнце служака, повернулся на сиденье и положил руку на автомат.

У крыльца, по обе стороны, стояли двое караульных. И Шмидт, поравнявшись с ними, вдруг рванулся.

– Диверсанты! – заорал он, толкнув Морелли плечом. – Трево…

Только Морелли был готов. Его качнуло, но с ног не сбило, и выстрел ударил прямо сквозь карман: майора крутнуло и бросило на ступени. Караульные ещё вскидывали карабины, когда я полоснул по ним очередью через борт, а Ванька, оказавшийся рядом, впечатал пятерней ближнего головой в стену. Второго снесло моей очередью.

Шмидт на ступенях зашевелился, приподнялся на локте, открыл рот. Ванька, пробегая, опустил парабеллум и выстрелил ему в висок. Почти не целясь, продырявил ему череп.

– Сдохни! – выдохнул он.

Краем глаза в верхнем окне я поймал сухую прямую фигуру: Лангенау смотрел на нас сверху, вцепившись в подоконник. Смотрел, отскочил и уже орал что‑то в глубину кабинета.

– Лос! Шнель! (Давай! Быстро!) – рявкнул я, хлопнул Вилли по плечу и поддёрнул его за проволочку, нагоняя страху. – Фарен! (Гони!)

Вилли, ни жив ни мёртв, дал по газам так, что кюбельваген дернулся вперед, будто застоявшийся конь, и рванул со двора, а Ванька с Морелли ввалились в него уже на ходу.

Из здания за нашими спинами высыпали солдаты. Ударили выстрелы, пули защёлкали рядом, две или три ударили по кузову, врезались в железо со звоном.

Я обернулся, прицелился, но от тряски не мог даже примерно навести мушку. По нам же всё палили.

А потом солдаты начали падать.

Они падали один за другим, на бегу и пытаясь прицелиться, и падали от пуль, которые прилетали издалека: выстрелов с такой дистанции за общей пальбой было просто не расслышать. Упал первый, за ним второй и третий. Кто‑то заорал «снайперы!», уцелевшие бросились на землю и поползли за колонны крыльца, а кто‑то сиганул обратно в дверь. Никто из них так и не понял, что бьют из разбитой школы, стоящей поодаль напротив, из чёрных провалов её окон.

Я оглянулся на эту картину с заднего сиденья и мысленно снял шапку. Гришка, Алия и Саян работали чисто: за считанные секунды вымели с крыльца всех, кто выскочил на звук стрельбы, и прижали остальных к земле. Такого урона дому Лангенау давно никто не наносил.

Мы завернули за угол, и школа с её окнами скрылась из виду.

– Ура! – крикнул Ванька, оборачиваясь назад. – Чисто сработано!

Я и сам почувствовал, как рот почти против воли растягивается в улыбке. Ушли…

Только «чисто» это кончилось через минуту. Из бокового проезда, из внутреннего дворика, вырулили два мотоцикла с колясками и сели нам на хвост. С головного, из коляски, ударил закрепленный там пулемёт. Очередь прошла мимо машины: на ходу пристреляться было мудрено, и это пока спасало. Но уже вторая очередь легла ближе, крошка от камней брызнула по борту

– Быстрее! – Я бил Вилли по плечу, а сам, развернувшись, садил короткими из автомата назад. Машину швыряло на колдобинах так, что мушка плясала по всему горизонту, и попасть можно было разве что на дурака. Мотоциклы приближались. А пулеметная очередь полосовала дорогу, подбираясь к кюбельвагену.

И тут из‑за обвалившейся стены, у самой дороги, поднялся человек.

Он поднялся спокойно, как хозяин этих развалин, и одну за другой, с оттяжкой, метнул в дорогу две гранаты. Первый мотоцикл чуть подбросило взрывом и перевернуло. Второй прошило осколками вместе с людьми, а руль у него вывернуло до отказа, так что мотоцикл закрутило волчком и с маха ударило в бетонную плиту. Третья граната уже была лишней, однако поставила точку в погоне, и стрельба сзади оборвалась.