Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 249

Оживший выдернул из пальцев Шмидта парабеллум, поднялся и направил ствол Шмидту же в лицо.

И в камере повисла тишина. Только под стеной что‑то зашуршало – это упала рука у съёжившегося мертвого Крюгера в круглых очках, на лице которого теперь навсегда застыло вежливое недоумение.

После выстрела где‑то наверху хлопнула дверь, и по лестнице загремели сапоги.

Двое караульных с первого этажа неслись на звук, на ходу сдёргивая карабины. Дверь камеры была приоткрыта, и первый с разгона распахнул её настежь.

От порога открывалась ясная картина. На полу, раскинувшись, лежал пленный русский: голова его была в крови, и кровь, свежая, обильно растекалась по соломе. Над ним, с парабеллумом в опущенной руке, стоял майор Шмидт. Лицо у майора было серое и будто застывшее, словно ему самому тяжело далось то, что он сделал, этот выстрел в упор.

– Господин майор! – выдохнул первый караульный. – Что случилось? Мы слышали выстрел!

– Ничего не случилось. – Голос Шмидта звучал раздраженно. – Это стрелял я. Добил пленного. На всякий случай. Передайте там, что всё в порядке. И санитар для освидетельствования больше не нужен. После моего выстрела этот русский совершенно точно мертв.

Второй караульный вытянул шею, вглядываясь в тело, и переступил с ноги на ногу.

– Господин майор, точно не нужна помощь? Может…

– Вы что, не поняли⁈ Болваны! – рявкнул Шмидт так, что оба вздрогнули. – Всё в порядке! Проваливайте и займитесь службой!

Караульных как ветром сдуло. Сапоги их простучали вверх по лестнице, хлопнула дверь, и цоколь снова затих.

И тогда из‑за распахнутой двери, из мёртвой зоны, которую она прикрывала, выступил Морелли в форме фельдфебеля. Всё это время он стоял там с маленьким вальтером в руке, и ствол смотрел Шмидту точно в висок всё то время, пока он разговаривал.

– Отлично, майор, – сказал Пьетро Морелли. – Вы всё сказали правильно.

А «убитый» русский сел, потрогал ладонью липкую голову и скривился.

– Опять кровью вымазали, – проворчал Ванька, поднимаясь. – Как же мне надоело в чужой крови пурхаться. Второй раз за утро покойника изображаю, никакого здоровья не хватит на холодном полу почки отлеживать.

– Вы безумцы, – процедил Шмидт. – Вы воюете не по правилам.

– Однако вы молодец, майор. Вы любите жизнь, и это разумно. А теперь отдайте пистолет. – Он протянул ладонь. – Он разряжен и вам не поможет, вы же видели, как я вынул магазин.

Шмидт опустил глаза на парабеллум, будто впервые его увидел, и молча отдал. Морелли перебросил пистолет Ваньке, следом полетел магазин, и Ванька в три движения снарядил оружие и передёрнул затвор. Теперь рабочих стволов снова стало два.

– Уходим! – сказал Ванька.

– Ты должен одеться как труп, – вдруг высказал Морелли.

– Шо?..

После кратких пояснений с мёртвого Крюгера сняли форму: пробит был лоб гауптмана, и мундир остался без дыр и почти без крови. Ванька переоделся, и, хотя мундир субтильного гауптмана заметно жал ему в плечах, выбирать им тут не приходилось. Кровь с лица он оттёр полой, фуражку надвинул на самые брови, а круглые очки Крюгера отшвырнул, в этих стёклах ему всё казалось до того мутным, даже ступеней под ногами будет не различить. Самого Крюгера обрядили в Ванькины лохмотья и уложили лицом вниз, в кровь, на место «застреленного русского». Морелли подхватил чемодан, ведь Мясник, выходящий без своего инструмента, вызвал бы вопросы.

– Вы же понимаете, что вам отсюда не выйти, – просипел Шмидт, глядя на эти приготовления. – Дом полон солдат. Сдайтесь, и я обещаю вам…

– А вы самонадеянны, майор. – Морелли даже не обернулся. – Мы и не собираемся выходить одни. Нас выведете вы.

– Я⁈

– Вы.

– Ни за что. Содействие…

– Жаль. Тогда вы нам не нужны. – Морелли вздохнул и вытащил из кармана маленький нож. Клинок у него был короткий, меньше ладони. – Видите, какой короткий. И резать людей я толком не умею, я‑то ведь рабочий, а не мясник. Так что убивать я вас буду долго и неумело, майор. К сожалению. Я не садист, но таковы обстоятельства.

Он шагнул ближе, держа пистолет у бедра, и приставил остриё к горлу Шмидта, к самой жиле.

– Хотя, – задумчиво добавил он, – если разрезать сонную артерию, вы истечёте кровью быстро. Пожалуй, начнём с неё.

И надавил. Остриё притопилось в коже, и по шее майора сползла первая тёмная струйка. На лбу Шмидта выступала испарина, лицо пошло краснотой, и выдержки его хватило ещё на два вдоха.

– Хватит! – выдавил он. – Хорошо. Я выведу вас. Чёрный ход, в торцевой части здания, там можно выйти незаметно. Я проведу. Но вы должны пообещать, что отпустите меня.

– Обещаю. Слово коммуниста, – невозмутимо сказал Морелли и убрал нож.

Ванька, слушавший эту немецкую речь без всякого понимания, дёрнул Пьетро за рукав:

– Чего он лопочет?

– Жить хочет. Просит отпустить его, когда выйдем.

– И чего, отпустим?

– Друг мой. – Морелли поднял бровь. – Мы ещё сами живыми не ушли, а ты уже спрашиваешь про судьбу фашиста. Решим после. Но я дал слово отпустить его. А живым или мертвым – про это речи не было.

Все втроём они вышли из камеры. Впереди поставили Шмидта, и Морелли пристроился к нему вплотную, сунув руку с вальтером в карман кителя.

– Без глупостей, майор, – шепнул он в спину. – Пистолет у меня в кармане, и ствол смотрит вам в спину, в поясницу. Выстрел в почку очень болезненный, а в Сталинграде с такой раной не выжить.

Майор поёжился, будто пуля уже пробила его плоть, и повёл их коридором. Ванька в форме Крюгера шёл замыкающим, ещё ниже надвинув фуражку на глаза.

Поднялись на первый этаж, свернули, и потянулся новый коридор. Шмидт уверенно забирал вглубь здания, к задней его части, и с каждым шагом плечи майора понемногу расправлялись.

И тут Морелли придержал его за локоть.

– Стоп… Не сюда, майор, – тихо сказал он. – Мы пойдём через парадный вход.

– Но чёрный ход надежнее…

– А вы слишком охотно нас туда ведёте. – Голос Морелли был всё так же ровен. – Разворачивайтесь. Парадный. И молчать.

Шмидт скис на глазах. Его расчет был на то, что с раннего утра на внутреннем дворе стояло очередное прибывшее маршевое пополнение, полсотни солдат с унтерами ждали распределения по подразделениям, и туда, в это скопление, он и вёл беглецов, как ведут волка на флажки во время облавы. Теперь план его рухнул.

Группа развернулась, трое в немецкой форме пошли к парадному. У высоких дверей двое часовых вытянулись, пропуская начальство: майор, гауптман и фельдфебель с чемоданом. Необычная тройка вышла на крыльцо.

* * *

А наверху, в кабинете, полковник Лангенау пил коньяк. Глушил торопливыми, большими глотками вновь накатившую тревогу.

Пил, не чувствуя вкуса выдержанного напитка, барабанил пальцами по столу и ждал. Допрос внизу шёл уже давно, куда дольше, чем он рассчитывал, и нетерпение полковника росло с каждым глотком.

– Крюгер, – сказал он наконец, не оборачиваясь. – Спуститесь вниз, узнайте, скоро ли он закончит.

Ответа из угла не последовало.

Лангенау обернулся. Маленький стол у стены пустовал. Только теперь полковник вспомнил, что сам же отпустил адъютанта вниз, и с тех пор прошло немало времени. Он привык к Крюгеру, как привыкают к мебели, к любимому креслу или даже к тому, в каком месте на лампе торчит кнопка, выключатель. Рука сама тянется, и это удобство не замечаешь, пока всё на месте. А сейчас место пустовало, и от этой пустоты полковнику сделалось не по себе. Н что его встревожило, он объяснить бы не смог.

Наверное, сказал себе оберст, он просто захлёбывался тревогой, казалось, исходившей здесь, будто бесшумная радиоволна, из каждого кирпича, а может, коньяк шумел в голове. Он подошёл к окну и отдёрнул брезент, чтобы проверить улицу.

В это время в дверь постучали.