Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 242

– Ну, товарищи, – обвел я всех взглядом. – Вы можете отказаться, я пойму. Каждый решает сам, идти или нет. Приказа нет, только просьба.

Говорил я минут пять. Когда закончил, никто сразу не отозвался. Саян уминал табак в трубке, Гришка глядел в карту, Пьетро переспросил одну деталь, выслушал и медленно кивнул.

Первым заговорил Леший.

– Гладко базаришь, Скрипач, – хмыкнул он. – Только тут ведь как: либо пан, либо пропал. Либо все там сдохнем, либо дадим немцам просраться. – Он поднял руку, неторопливо и весомо, будто голосовал на сходке. – Я в деле. Морячок за нас остался, теперь наш черёд корешу помочь. Не скурвимся же.

– План худой. – Саян раскурил трубку, и по углу поплыл дым. – А другого нет. Пойду.

– Иван там остался, чтобы мы ушли, – проговорил Пьетро. – Теперь я обязан остаться за него, если придётся. Я, конечно, иду.

Алия спокойно смотрела мне в глаза.

– Стрелять я умею. Говори мою задачу, командир.

Я свернул карту и поглядел на часы. Было без малого три пополуночи, до рассвета оставалось несколько часов.

– Собирайтесь, – сказал я. – Выходим через двадцать минут.

– Что говорит пленный? – спросил Лангенау.

– Молчит, герр оберст.

– Молчит. – Полковник поднял глаза от бумаг. – Вы не можете разговорить задержанного, Шмидт?

Майор стоял посреди кабинета навытяжку. Сесть ему полковник не предложил, как не предлагал почти никому в последние недели. Лангенау злился на всех подряд, и доставалось первым делом его подчинённым.

– Я солдат, герр оберст, – сказал Шмидт. – Я могу бить его руками и ногами, и я бил. Но я не палач, который умеет изощренно истязать. Для того, о чём вы говорите, нужен человек другого профиля.

– Ну так бейте руками и ногами.

– Не помогает. Молчит. – Майор чуть заметно повёл плечами.

– Я уверен, что это лазутчик из «Дома на костях». И мы должны знать, как они проходят к нам в тыл. – Лангенау отбросил карандаш. – А мы не знаем.

– Скоро будем знать. – Шмидт выдержал паузу, собираясь сообщить начальнику то, что хотя бы сколько‑нибудь его смягчит. – Сегодня прибывает человек, который его разговорит. Ганс Мюллер, из тайной полевой полиции.

– Мюллер? – Полковник поднял бровь.

– Тот, которого прозвали Мясником из Гамбурга. В 41‑м он работал в Харькове, герр оберст, сейчас прибыл в Сталинград. Наверняка вы о нем слышали…

Лангенау помолчал и впервые за весь день перестал хмуриться. Он откинулся в кресле и поглядел на замершего майора уже почти дружелюбно.

– Превосходно. И что вы стоите, как истукан? Садитесь же, наконец. Не нервируйте меня своей выправкой.

– Слушаюсь, герр оберст.

Шмидт сел и позволил себе едва заметную улыбку. Вот, значит, как это делается. Стоило принести хорошую новость, и начальника как подменили.

– Только одна просьба, майор. – Лангенау снова стал деловит. – Проследите, чтобы этот ваш Мясник не переусердствовал в самом начале. Пленный не должен умереть сразу. Пусть сначала всё расскажет, а уж потом делайте с ним что хотите.

– Говорят, он большой специалист, – сказал Шмидт. – Его подопечные живут ровно столько, сколько он им отпустит. Он умеет работать с болью так, что человек мучается долго, а жизненно важного в нём ничего не задето. Его подопечные теряют сознание, приходят в себя и снова теряют, и так часами. Днями, если нужно. А умирают потом все, потому что… – Майор помедлил. – Потому что Ганс Мюллер, господин оберст, болен.

– Болен? Чем же?

– Одержимостью. Он одержим желанием причинять боль. Так, во всяком случае, о нём говорят.

– Это не болезнь, дорогой Эрих. Здесь, на войне с русскими, это ценное качество. Вы же знаете его послужной список. Допросы с его участием дают результат. И к тому же он говорит по‑русски, а значит, нам не понадобится никакой переводчик.

– Да, он владеет несколькими языками. В этом еще одна его уникальность, – подтвердил Шмидт.

– Превосходно, – повторил Лангенау и потёр ладони. – Я чувствую, майор, скоро мы возьмём «Дом на костях».

Кюбельваген неспешно шёл по разбитым улицам. Переваливаясь через обломки и объезжая воронки, он двигался от тыловых окраин к особняку, где был расположен штаб Лангенау.

Молодой немец за рулём, рядовой по имени Вилли, всю дорогу молчал и старательно смотрел вперед. В руль он вцепился обеими руками, а лицо у него было такого нездорового цвета, что почти не отличалось от серо‑зелёного сукна мундира.

– Что же вы, Вилли? Неразговорчивы сегодня! – улыбаясь, окликнул его сосед с красным одутловатым лицом и бесцветными рыбьими глазами.

Краснолицый фельдфебель Ганс Мюллер, прикомандированный к группе тайной полевой полиции, пребывал в отличном настроении. С самого утра в голове у него крутилась «Лили Марлен», которую по вечерам передавало «Радио‑Белград» для немецких солдат, и теперь он негромко насвистывал знакомую мелодию, отбивая пальцами такт по колену.

Так с ним бывало всякий раз. Когда его везли на очередной допрос, Мюллер ощущал подъём и прилив сил.

Родился он в Гамбурге, в семье портового мясника и тихой остзейской немки из Риги, и по‑русски заговорил наравне с немецким, его мать до конца своих дней путала немецкие слова с русскими. До войны Мюллер работал на бойне в Гамбурге и свою работу любил. Ему нравились жестокость ремесла, привычный порядок и ощущение полной власти над живым существом. Восемь лет он резал скот, но со временем этого стало мало: животное не понимало, кто перед ним и что именно с ним происходит. Мюллеру же всё сильнее хотелось видеть страх осознанный, человеческий. Однажды в пивной он едва не перешёл эту черту, сцепившись с посетителем, хотел было привычным движением перерезать тому горло, но вовремя остановился. За драку можно было отделаться наказанием. За убийство – уже нет.

А потом началась война, и он в первый же день пошёл добровольцем.

Дальше всё сложилось само. Тайной полевой полиции требовались люди его склада, и в Польше он смог проявить себя. А уже во Франции его стали вызывать по особым делам. Французы, по его наблюдениям, оказались самым плаксивым народом Европы: они не выдерживали и пары раскалённых игл, загнанных под ногти, и рассказывали всё, что знали, и ещё столько же придумывали. Поляки тоже держались недолго и сдавали хоть родную мать, стоило показать им ту же иглу. Бельгийцы держались чуть дольше французов. Сербы, на удивление, заставляли попотеть. А с русскими всё вовсе оказалось иначе.

Всякий раз русские упорно молчали.

И вот этим они Мюллеру и нравились. С русским можно было работать часами, даже сутками, не давая ему умереть. И говорить начинали рано или поздно. Сколько из сказанного оказывалось потом правдой, Мюллера уже не занимало: проверка сведений была не его заботой. Зато и на мундире теперь виднелись две наградные ленты – Креста военных заслуг второго класса, с мечами, и медали за первую русскую зиму. В наградных бумагах его работу обозначили сухо и без подробностей: за особые заслуги при добывании сведений о противнике.

– Извините, господин фельдфебель, – сдавленно проговорил Вилли. – Меня мутит. Можно я остановлюсь?

– Разумеется, Вилли. Разумеется.

Машина встала. Рядовой вылез, отошёл к стене, и оттуда донеслись звуки, о происхождении которых гадать не приходилось. Вернулся он ещё зеленее прежнего и сел за руль, глядя в одну точку.

– Ничего, ничего. – Мюллер снисходительно улыбнулся. – Вы привыкнете. Я ведь не случайно оставил вас вчера посмотреть, как я работаю. Вы слишком чувствительны для солдата, Вилли, и вам надо привыкать. С русскими по‑другому нельзя.

– Признаться, господин фельдфебель, я не привык видеть такие… ну…

– Договаривайте.

– Такие зверства. – Вилли сглотнул. – Я предпочёл бы убивать русских выстрелом.