Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 241
– Ты прости, дяденька. Мне очень надо.
Он подошел и стал тянуть мертвеца под пролом. Тащить его было и тяжело, и так жутко, что слёзы текли сами. Андрюшка вытирал их плечом и всё повторял:
– Прости, дяденька. Прости.
Он уложил его к стене под проломом. Ступил, как на ступеньку, оттолкнулся, и пальцы сразу ухватили кромку. Он подтянулся, помогая ногами, переполз животом через край и выбрался на улицу.
Ветер сразу пробрал мокрую одежду насквозь. Андрюшка натянул поглубже отцовский картуз, обхватил себя руками и побрёл вдоль улицы.
Куда идти, он теперь понимал плохо: под землёй все повороты перепутались, знакомых примет вокруг не находилось. Какая уж тут карта? Да ещё мокрая одежда стыла на ветру коробом.
В трёхэтажке, где уцелел один подъезд, он забрался по ступенькам, чтобы хоть как‑то осмотреться, и поднялся в квартиру третьего этажа, к выбитой стене.
И тут в небо взлетела осветительная ракета.
Белый свет залил развалины, и в этом свете, кварталах в четырёх впереди, Андрюшка увидел тот дом. Дом Потапова. Дом поднимался над окрестными руинами выше всего, и спутать его нельзя было ни с чем.
Андрюшка сорвал с головы картуз и отчаянно замахал им в сторону дома. Он махал раз за разом, широко, изо всех сил, хоть и сам не знал, разглядит ли кто с такой дали мальчонку в развалинах, в тёмном окне. Но ведь его осветила ракета, на это он и надеялся. А потом ракета догорела, дом растворился в темноте, и Андрюшку качнуло, словно сама тьма толкнула в грудь чёрным пальцем.
Он сполз по стене на пол и заплакал.
– Я не дошёл до тебя, – шептал он, и слёзы катились по грязным щекам. – Я не могу больше. Я так замёрз. Я чуть‑чуть посижу. Отдохну немножко, и пойду. Честное слово, пойду. Вот только отдышусь. Как же холодно…
В разбитой квартире с обвалившейся стеной нашлось скомканное, пахнущее гарью одеяло. Андрюшка с трудом замотался в него, свернулся калачиком в углу, и его сморило.
«Не спи, – сказал ему во сне дядя Лёша, разведчик. – Замёрз – не спи, это верная смерть. Вставай, малец. Вставай и иди».
«Сейчас, дядя Лёша, – ответил Андрюшка. – Сейчас встану».
Только тело его уже отказывалось слушаться. Глаза сами закрылись, и почему‑то не было холода. Будто он разом исчез. Лишь обволакивающая темнота, темная и теплая…
Глава 7
Сколько прошло, Андрюшка не понял. Кто‑то тряс и тряс его за плечо, и он с трудом разлепил глаза.
Над ним, опустившись на колено, склонился дядя Лёша. Только другой дядя Лёша. Снайпер Сотников.
– Это я понял, – улыбнулся Андрюшка, еле шевеля губами. – Ты мне снишься, дядя Лёша. Ты прости меня. Я не дошёл до вашего дома. А я сказать хотел, что вот… Дядя Ваня жив… в подвале под штабом. Его завтра…
– Потом. – Голос у Сотникова почему‑то сел, хотя ведь во сне так не бывает, и он легонько встряхнул мальца. – Ты не спишь, Андрюшка. И ты дошёл почти. Считай, что дошёл. А ну, снимаем всё мокрое. Живо!
Саян нёс своё ночное дежурство обстоятельно: противотанковое ружье наготове, еще под рукой лежала его обычная трёхлинейка, а у глаз бинокль – к оптике он всё же приучался, хотя прежде всё говорил, что глазом оно привычнее. Немцы вешали над городом осветительные ракеты, и в их свете Саян неспешно, сектор за сектором, осматривал теперь развалины.
– Алексей, – вдруг позвал он. – Смотри!
Я взял у него бинокль. В стороне, в белом свете догоравшей ракеты, на площадке с выбитой стеной трёхэтажки стояла маленькая фигурка и махала, махала в нашу сторону чем‑то тёмным. Кепкой?
– Малец, – сказал Саян. – Картузом машет. Навстречу дому.
– Андрейка! – Я быстро опустил бинокль.
Через минуту мы с Саяном уже пробирались по подземной трубе. Куда мог идти ночью, через весь город, двенадцатилетний мальчонка, я не знал. Но одно верно: просто так Андрюшка сюда бы не пошёл.
До трёхэтажки было меньше полукилометра, а добирались мы едва ли не сорок минут. Хоть и торопились, но никуда не денешься, приходилось в некоторых местах ползти. А когда пришли, я сразу понял, что это он. Андрюшка.
Нашли мы его на полу у окна, замотанного в намокшее одеяло. Губы у мальца посинели, лицо побелело, и спал он так, что добудиться я сразу не мог, тряс его и тряс.
А потом он открыл глаза, улыбнулся и сказал, что всё это сон, да ещё бормотал какие‑то извинения.
И меж всем этим выложил главное. Ванька, Морячок наш, живой!
Остальное пока не поняли, занялись самим Андрюшкой. Стащили с него задубевшую одежонку и вытерли пацана чем пришлось, что нашли в шкафу. Я снял телогрейку и замотал мальца так, что торчали только нос и ноги. Андрюшка не плакал, только стучал зубами и всё спрашивал, как же мы его нашли.
А я прижимал его к себе и думал, что спас его отцовский картуз – и что вот он отогреется у нас в доме, и я обязательно ему это скажу.
Андрюшку я ещё вносил в наш дом, а новость уже выкрикнул с порога:
– Ванька живой. В плену. Малец от него весточку донёс.
– Живой⁈ – Леший подался ко мне. – Этого быть не может. Ты чего несёшь, Скрипач? Мы же сами видали! Гранатой его!.. – Он осёкся и договорил глухо: – Мы же его там бросили.
– Оглушило его. Взяли без памяти. Живой он…
– Вызволять надо, – пробурчал Леший.
Пьетро поднялся с нар и стоял молча, а по лицу его ходили желваки. Эти двое ушли тогда от ремонтного корпуса без Ваньки, и всё это время считали его погибшим. Весь дом переполошился, услышав такое. А мы отогревали Андрюшку.
Усадили его недалеко от печурки, закутали в одеяло, и Алия понемногу, глоток за глотком, отпаивала его горячим морковным чаем. Сухая одежда нашлась в два счёта, только была она мальцу велика на несколько размеров, и рукава пришлось закатывать в четыре оборота, а на голову Коровин нахлобучил ему шапку, в которой Андрюшка утонул по самые брови, но, хотя она была очень тёплой, тут же ее снял и снова нацепил отцовский картуз. Потом его накормили кашей. Дрожь понемногу отпустила, голос окреп, и пацанёнок ожил.
Рассказывал он нам про свои злоключения. Как провалился под плиту. Как ковырял палкой кладку и думал, что за стеной скребется человек, а оттуда хлынули десятками крысы, и одна пробежала по нему, по самому лицу. Как брёл по чёрной воде среди мертвецов и как просил прощения у одного, на которого пришлось наступить, чтобы выбраться наверх.
В подвале стояла тишина. Бойцы, повидавшие многое, слушали двенадцатилетнего мальчонку и молчали.
– Ну и ночка тебе выпала, брат, – со вздохом сказал Коровин.
А потом Андрюшка еще раз пересказал то, что велел передать Рудольф, и старался вспомнить слово в слово.
Дядю Ваню, выходит, держат в цоколе под самым штабом. Бьют его крепко, а он молчит. Только майор со сломанным носом уже вызвал человека для допросов особого рода. Рудольф так и сказал: этот человек может разговорить кого угодно, и пользуется вовсе не хитростью и не уговорами.
– Он пытает люто, дядя Скрипач, – тихо договорил Андрюшка. – И ждут его скоро.
Леший выругался вполголоса. Пьетро, по глазам нашим сообразив, о чём речь, резко отвел взгляд к печке.
Андрюшку уложили на лучшие нары в гарнизоне, на те самые, Ванькины, и он уснул на полуслове, едва коснувшись головой соломенной подушки.
А я этой же ночью собрал свою группу из некоторых наших, заручившись разрешением Прохорова на вылазку.
Нас набралось шестеро в дальней тесной комнате, совещались при керосиновой лампе: Саян, Гришка, Алия, Пьетро, Леший и я. Каждого из них я позвал под его задачу, и лишних людей тут не было. Разложив на ящике карту, коротко рассказал, что придумал.
План был рискованный до грани безумия, и только эта дерзость и давала ему шанс.