Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 24
— Какую фотокарточку? — опешил тот
— Есть у него какая-то, с голой бабой. Вот на неё и любуйся.
— Тьфу ты, — скривился Сашка. — Я же к тебе как к человеку.
— Гуляй давай, Казанова, — я развернул его за плечо и подтолкнул в коридор.
Таня выглянула из-за плащ-палатки.
— Я всё, оделась. Можешь больше не караулить. Тебе тоже умыться не мешает, и руки помыть, давай полью.
Поднеся свои ладони к лицу, я сразу увидел, что она права — ночная резня все-таки оставила на мне свои следы. Пятна засохшей крови виднелись в самых разных местах, может, что-то и на лице осталось… Даже не хочу думать, чем могли болеть эти фрицы, не хватало еще заразу какую подхватить!.. Пальцы еле заметно дрожали — видимо, накатил запоздалый «отходняк».
Несколько минут девушка поливала мне на руки, а я как можно тщательнее оттирал темные пятна везде, где их видел. Неприятно, да и дохлятиной пахнуть потом начнет… Внезапно понял, что шепчу окончание того самого стихотворения:
…Бой был короткий.
А потом
глушили водку ледяную,
и выковыривал ножом
из-под ногтей
я кровь чужую. [Семен Гудзенко, «Перед атакой», 1942 г.]
Кстати… Вынув нож, я постарался смыть с него то, что могло остаться после небрежного протирания тряпками. Если хорошо не отчистить, то клинок вполне может начать покрываться ржавчиной. Найти бы кусок сала, натереть его… Да все немцы сожрали, наверное. Если оно у них вообще было, это сало. Ну, вот и все, я чистый, нож тоже, можно и присоединиться к обществу
Я вернулся в зал. Ванька, развалившись на ящике из-под боеприпасов, травил бойцам морскую байку. Те слушали, подперев кулаками подбородки.
— … И вот, значит, командир приказал боцману покрасить левый борт. А боцман с вечера принял на грудь и спутал левый борт с правым, уже покрашенным. Красил до утра старательно, значится, получилось в два слоя. Утром командир выходит, глядь — правый борт блестит, как у кота яйца, а левый облупленный. «Боцман, так тебя и так, какого чёрта?» А тот ему, не моргнув: «Виноват, товарищ капитан-лейтенант, краска, видать, гавно».
Бойцы расхохотались. Кузьма покачал головой:
— Ну брехать, ну брехать, ты, Семибородов, и на корабле, видать, больше языком работал, чем руками.
— Поклёп на честного моряка! — Ванька ударил себя в грудь. — Я на своем мониторе лучший сигнальщик был. Меня капитан-лейтенант в пример ставил.
— Угу… А не ты ли борт красил? А боцмана приплел, — хохотнул Кузьма.
И тут к нам вышла Таня.
В зале сначала стало тихо. А потом первым очнулся Сашка — и даже присвистнул. Ванька привстал с ящика и замер с открытым ртом. Потапов же покачал головой и отвёл глаза, будто застеснялся.
Рваный пиджак и лохмотья она сбросила. Осталась в ситцевом платье в мелкий цветочек — пусть измятом, но почти что чистом. Белокурые волосы, отмытые немецким трофейным мылом, спадали на плечи, ещё влажные, и в полутьме зала казались светлее всего вокруг. Лицо порозовело от воды, и голубые глаза смотрели без прежнего затравленного ужаса. Только грубые чоботы на ногах портили картину.
— Мать честная, — наконец, выдавил Ванька. — Русалка.
Он подскочил к ней, подал руку, помогая перешагнуть через груду обломков. Снял пилотку, прижал к груди и проговорил совсем другим голосом, без всякого ехидства:
— Татьяна, что же вы прятали такую красоту? Извиняйте, ежели чего не так сказал раньше. Я человек простой, сразу не разглядел.
Она перешагнула через завалы под молчаливыми взглядами бойцов, спокойно высвободила руку из Ванькиной ладони и проговорила:
— В следующий раз, товарищ моряк, зорче смотрите. Война же еще не кончилась.
Таня села у стены, поджав колени. Сашка притаранил немецкую шинель и постелил ей, а Ванька принёс кружку чая. Она приняла и то, и другое, молча кивнула, обхватив кружку обеими ладонями, будто грелась.
Потапов присел напротив, закурил самокрутку и спросил негромко:
— Откуда ты, Таня? Как сюда попала?
Она помолчала. Потом стала рассказывать, но как-то с неохотой и сухо, будто не про себя, а чужую жизнь пересказывала.
— Жила с матерью и младшей сестрой. Домишко на окраине, глинобитный с палисадником. Когда немцы заняли район, лучшие дома забрали для офицеров. А нас погнали работать. Мать с Полинкой на немецкую кухню загнали — картошку чистить, воду таскать. Сказали: будете работать — похлёбку дадим… не будете… сами знаете.
— А ты? — спросил Потапов.
— А я им пригодилась иначе. У меня фамилия — Краузе. Отец из поволжских немцев, мать русская. Я представлялась немецкой фамилией, говорила на их языке. Они поверили, давали поручения — перевести, объяснить местным, что от них требуется, вот и не трогали.
— Так ты немка? — насторожился Коровин.
— Я русская, — отрезала Таня. — Родилась и выросла в Сталинграде, детишек учила в здешней школе. А фамилия от отца, и отец был советский гражданин, пока его в тридцать восьмом не забрали.
Коровин замолчал.
— Я всё время искала выход на наших, — продолжала Таня с грустью, но твёрдо. — Хоть как-то помочь. Запоминала, где у них стоят пушки, куда тянут кабель, сколько машин подъезжает ночью. Думала, может, удастся передать. Но как? Кому?
Она отпила из кружки и продолжила:
— А еще у нас коза была Манька. Белая такая, что снег на балке. Молока давала. Кормила всю семью. В первый же день как немец пришёл, то накинул верёвку и утащил.
Голос у Тани дрогнул. Она сжала кружку крепче и замолчала. Ванька, обычно не упускавший случая вставить слово, сидел тихо. Потом негромко сказал:
— Ну ничего… И за Маньку отомстим.
Таня кивнула.
— Сегодня утром немцы собрали жителей нашего района, — заговорила она уже другим голосом. — Велели нести провиант и фляги с водой к передовой. А среди нас был Андрюшка, мой ученик из школы. Отец у него погиб на фронте в сорок первом, а мать убили при бомбёжке, это уже в августе. Ходит он в отцовском картузе, огромном, на уши сползает, и никогда его не снимает. Ну, вы его видели, наверное.
Она встала, подошла к окну и ткнула пальцем в сторону нейтралки.
— Вон он, картуз. Там и лежит. Когда нас поставили цепочкой и погнали на ваш дом, Андрюшка понял, что происходит. Его тоже в цепь поставили, я заступилась, и меня рядом идти заставили.
— Живой он? — спросил Кузьма.
— Живой. Когда их потом отпустили, он ушёл с остальными. А меня оставили — фриц-офицер сказал, что я полезная, потому что понимаю немецкий. И вот я здесь.
Она села обратно, подтянула шинель плотнее и добавила:
— Ещё кое-что. Я слышала разговор двух офицеров. Они говорили, что к этому дому прибудет подкрепление. Собираются сделать здесь наблюдательный пункт и корректировать огонь артиллерии по русским позициям.
Потапов выпрямился.
— Когда?
— Не поняла точно. Но говорили, что скоро.
— Вот, — сказал я. — Вот зачем нам Таня, Семибородов. Она язык знает. Один подслушанный разговор — и мы знаем, что фриц готовит.
Ванька промолчал. Смотрел на Таню без прежней ухмылки и молчал. Я глянул наверх, в сторону второго этажа, размышляя.
Кузьма полез в вещмешок, достал кусок колотого сахара, жёлтый и в крошках от махорки, и молча протянул Тане.
— Ешь, — сказал он. — Сахар настоящий.
Таня взяла кусочек, откусила и закрыла глаза.
— Как вкусно… я уже и забыла, что такое сладкое.
Я посмотрел на её ситцевое платье, на голые руки с тонкими запястьями и нахмурился. Красиво, конечно. Даже слишком красиво для наших развалин, где каждый светлый лоскут притягивал взгляд не хуже яркой сигнальной ракеты. Платье годилось разве что для школьного класса, для мирного утра с тетрадками под мышкой.
— Тань, — сказал я. — Надо тебя переодеть.
Ванька тут же оживился, но я даже головы к нему не повернул и осадил:
— Семибородов, рот закрой заранее.
— А я шо? Я молчу. Шо сразу Семибородов?