Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 23

— Срочно организовать скрытые позиции, — скомандовал Потапов. — Пулемёты на линию немцев, гнёзда замаскировать обломками. Пока фрицы не смекнули, что мы здесь, это наше преимущество.

Бойцы шустро растащили пулемёты по проёмам и принялись обустраивать по-тихому амбразуры.

— О, глядите! — Ванька вынырнул из-за угла с немецкой фляжкой в руке, потряс ею и понюхал. Лицо его перекосило. — Фу! Воняет ослиной мочой! И это они называют шнапсом? Ну и пойло у фрицев.

— Лучше не пробуй, — сказал я. — Это не шнапс.

— А что? — Ванька уставился на меня.

— Долгая история, — криво улыбнулся я. — Покрытая мраком.

Ванька посмотрел на фляжку, потом на меня, потом снова на фляжку, и до него дошло. Он отшвырнул её в угол и под хохот товарищей стал вытирать руки о штаны и яростно плеваться.

К рассвету фриц, приложенный моим сапогом в голову, приказал долго жить, удар-то пришёлся аккурат в висок. Двое оставшихся, унтер-офицер и рядовой, сидели на полу, связанные, и таращились на нас выпученными глазами. Гадали, что же с ними будет дальше.

В Сталинграде немцы особой стойкостью, вроде бы, не отличались, но и в плен сдаваться не спешили. Геббельсовская пропаганда накачала их байками про зверства красноармейцев — мол, русские всех пленных сразу под нож пускают. И надо сказать, случаи такие действительно бывали. Командование издавало приказы, запрещало расправы, грозило трибуналом, но остервеневшие от потерь бойцы срывались. Выместить праведную злобу на пленённом захватчике, когда час назад он убил твоего товарища, — тут удержаться мог далеко не каждый. Я их за это не винил. Сам бы, будь моя воля, не каждого до штаба довёл. Пустил бы в расход, как говорится, не отходя от кассы. И немцы это чуяли. Потому и дрались до последнего — от страха попасть в руки тех, кого сами же и довели до такого озлобления.

— Шо лупаете? — прикрикнул на них Ванька и замахнулся прикладом ППШ. Оба зажмурились, больше ничего сделать они не могли. — Что с ними будем делать, командир?

— Сейчас уже к нам в окопы не переправишь, солнце встало, — сказал Потапов. — Следующей ночью отведём в окопы, там пускай с ними разбираются.

— Я бы хоть сейчас их к стенке, — Ванька дёрнул затвор и покачал стволом.

— Убери, — я положил руку на ствол и опустил его. — Оружием в бою махать будешь. А эти нам ещё пригодятся.

— На кой ляд они нам? — набычился морячок.

— Товарищ лейтенант, — повернулся я к Потапову. — Давайте их в окна выставим. Пусть мелькают на втором этаже, и немцы будут думать, что дом до сих пор у них.

Потапов задумался, потёр подбородок.

— Дельная мысль.

— Винтовки дадим пустые, — продолжал я. — Сигареты пусть свои курят у проёмов. Можно было бы нам самим переодеться в немецкое, но боюсь, наши рязанские физиономии моментом в бинокль разглядят.

— Сигареты им? — встрепенулся Ванька. — Западло фашистам сигареты оставлять.

— Для маскировки, — подмигнул я.

— Добрый ты, Скрипач, — пробурчал морячок, почёсывая нос. — А с чумазкой этой что делать будем? — и кивнул на Таню.

— Слушай, Иван, ты бы повежливее, язык твой что помело.

Ванька повернулся к девушке, присел в корявом реверансе — в его понимании галантный поклон, видимо, выглядел именно так, — и с ехидцей проговорил:

— Миль пардон, мадмуазель. Звиняйте, ежели обидел. Сами мы люди тёмные, этикетам разным не обучены.

— Ничего, — спокойно ответила Таня, оглядев его с головы до ног. — Я в школе и не таких оболтусов перевоспитывала. Правда, те хоть портянки ровно наматывали.

Бойцы прыснули от смеха. Ванька покраснел до ушей и машинально глянул на свои обмотки, как всегда криво обвёрнутые вокруг щиколоток.

— Тише, тише, — замахал руками Коровин. — Иван, ты хоть бы себе сапоги нормальные нашел, чтобы перед дамами нас не позорить. Правильно Скрипач говорит, ни рожей, ни голосом мы на этих антихристов не похожи. Смех услышат.

— Ну да, — хмыкнул Кузьма. — Эти ржут, как лошади, а у нас смех человеческий.

Новый приступ смеха пришлось давить в кулаки.

Я подошёл к Тане.

— А ты куда ночью пойдёшь? К нашим, в окопы? Если к нашим — с переправой на тот берег совсем худо, сообщение на ладан дышит. В первую очередь раненых берут.

— С вами пока останусь, — сказала она твёрдо.

— О-о, как! — всплеснул руками Ванька, всё ещё обиженный за обмотки. — А позвольте поинтересоваться, мамзель, чем же вы таким нам будете полезны? Это шо такое выходит? Нам тут не только дом держать, но ещё и вас оборонять придётся. Или вы своими глазками в немца стрелять собираетесь?

— Да отстань уже от девчушки, — проворчал Коровин.

— Я немецкий знаю, — сказала вдруг Таня.

— Немецкий? — заинтересовался Потапов. — Откуда?

— Я учительница немецкого языка. Преподавала в школе до войны.

— С этого и надо было начинать, — Потапов довольно потёр руки.

И тут немецкий телефонный аппарат, притащенный фрицами, тихо зажужжал зуммером вызова. Все сразу замолчали, но зуммер продолжал настойчиво сигналить. Наверное, немцы-телефонисты в нем специально сделали звук вызова потише, чтобы не обнаруживать себя трезвоном на всю округу…

— Что делать будем, командир? — спросил Сашка.

— Пусть ответит, — сказал я, кивнув на унтера. — Скажет своим, что всё в порядке, дом под контролем.

— А если он ляпнет чего не того? — нахмурился Потапов.

— Так вон у нас Танюша есть. Она за ним и проследит.

Я подошёл к унтеру, схватил его за шиворот и подтащил к телефону. Приставил «парабеллум» к виску и нажал для пущей убедительности.

— Переведи ему, — сказал я Тане. — Пусть ответит и доложит, что всё спокойно. И предупреди: дёрнется — пуля.

Таня быстро проговорила по-немецки. Унтер побледнел, покосился на ствол у виска и часто закивал.

— Ja, ja, ich habe Sie verstanden (Да, да, я понял), — выдавил он и даже по-русски добавил: — Я фсё сделять.

Я снял трубку и поднёс к его уху. Унтер сглотнул и произнёс:

— Unteroffizier Brandt (Унтер-офицер Брандт).

Из трубки проскрежетал короткий вопрос. Унтер ответил:

— Alles ruhig, Stellung gesichert. Keine besonderen Vorkommnisse (Всё спокойно, позиция закреплена. Без происшествий).

Из трубки буркнули ещё что-то, и унтер вытянулся:

— Jawohl (Так точно).

Щелчок. Связь оборвалась.

Я забрал трубку и посмотрел на Таню.

— Ну что?

— Всё нормально, — кивнула она. — Проверочный звонок. Спросили обстановку, он ответил, что все в порядке.

— Вот и славно, — я убрал пистолет от виска унтера. Тот выдохнул и слегка обмяк.

— Слушай приказ, — Потапов выпрямился. — Пленных развязать. Привести в порядок. Выдать автоматы с пустыми магазинами. Выставить на втором этаже у проёмов. Каждого контролируют по двое бойцов. Старший охранения — краснофлотец Семибородов.

— Так и знал, — вздохнул Ванька. — Вот всегда так, чуть что, сразу Семибородов.

— Разговорчики.

— Если хочешь, можешь умыться, — сказал я Тане. — Фрицы здесь водой запаслись основательно, в дальнем помещении две бочки стоят.

— Спасибо, — улыбнулась она.

— Помочь? — спросил я и тут же пожалел, потому что из-за угла немедленно высунулся Сашка и хохотнул:

— Ого, Скрипач предлагает спинку потереть!

Таня прошлась по нему таким взглядом, что парень поперхнулся и замолк.

Помещение, где были бочки с водой, просматривалось с коридора, так что пришлось соорудить шторку из плащ-палатки — её я растянул на отрезке телефонного кабеля, привязав его к штыкам, воткнутым в щели кладки. Из немецкой каски вырвал подкладку, и получился ковш.

Сам же встал в проходе и никого не пускал, хотя всякий так и норовил пройти мимо, косясь в сторону шторки. А тощий Сашка даже подкрался и зашептал:

— Слышь, Скрипач, пусти. Одним глазком, ну. Больше года женских телесов не наблюдал.

— Иди, вон, у Ваньки фотокарточку попроси.