Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 238

Грохнул выстрел. Пуля чиркнула по кладке у самой Ванькиной головы и выбила кирпичную крошку. В последний миг чья‑то рука отвела ствол вверх и в сторону.

– Возьмите себя в руки, Шмидт! – раздался властный голос. – Что вы делаете⁈

В камере стоял высокий офицер, тот самый полковник со двора. Его‑то шаги и гремели по лестнице, а поспел он в последнюю секунду.

– Извините, герр оберст. – Майор дышал всё ещё тяжело. – Этот русский… он пнул меня в…

Он не договорил и убрал пистолет. Полковник брезгливо оглядел камеру, задержался взглядом на подточенном шве и что‑то коротко приказал по‑немецки. Конвоиры подхватили Ваньку под руки.

А тот, пока его волокли к двери, старательно охал, а сам соображал. Удар в ногу вышиб майора из колеи куда сильнее, чем должен был. Это Ванька запомнил накрепко.

Допрашивали его наверху, в кабинете с высокими, но выбитыми окнами и старинной печью‑голландкой.

За столом сидел полковник. Майор с перебитым носом сел сбоку, заложив руки за спину, у дверей замерли конвоиры. А напротив Ваньки, через стол, сидел ещё один человек, и вот на него‑то Морячок уставился во все глаза.

Человек был в немецкой форме, при погонах, только без ремня и без оружия, а за спиной у него стоял отдельный конвоир. Привели его сюда, похоже, так же, как и самого Ваньку. И форма на нём была немецкая, а лицо… ну какое‑то поволжское.

– Номер части, – сказал майор по‑немецки. – Звание. Фамилия.

И человек без ремня перевёл. По‑русски, чисто и без запинки, только выговор у него был странный, старомодный какой‑то, будто из старинной книжки. Ванька сообразил: видать, другого переводчика во всей их комендатуре не сыскалось, вот и привели этого, под конвоем.

– Ничего себе! – Ванька аж подался вперёд. – Ты чего, русский, что ли?

– Это не имеет значения, – ровно ответил тот. – Отвечай на вопрос.

– Как это не имеет? – Ванька сощурился. – Русский, стало быть. По нашей земле ходишь, нашим воздухом дышишь. Что ж ты им прислуживаешь, падла?

Майор требовательно спросил что‑то. Ему хотелось знать, что говорит пленный. Переводчик, помедлив, ответил одним коротким словом, и Ванька его понял без всякого немецкого. «Ругается».

– Отвечай на вопросы, – настоял переводчик.

– А я немецким прихвостням отвечать не намерен.

– Ты не знаешь, кто я, – тихо проговорил Ростовцев, подавшись через стол. – И не тебе меня судить.

– Отчего же не мне? – Ванька усмехнулся разбитыми губами. – Я самый что ни на есть судья и есть. Русский моряк перед русским холуём‑перебежчиком.

Майор гаркнул что‑то по‑немецки. Ему, очевидно, надоело слушать непонятную перебранку. Переводчик выпрямился.

– Слушай меня внимательно, – проговорил Ростовцев быстро и тихо. – Будешь дерзить, я скажу им, что ты отказался давать показания. Тебя изобьют прикладами. А завтра еще прибудет некий специалист по допросам, и слышал я, как эти специалисты умеют показания выбивать. Начинают они с пальцев, и даже это очень больно, а то, что дальше… Так что назови хоть что‑нибудь. Имя назови, часть.

И Ванька, уже открывший рот для новой дерзости, прибрал челюсть. Вроде, не враг ему переводчик…

– Семибородов я, – сказал Ванька, помолчав. – Иван Прохорыч. Краснофлотец. А часть моя тебе без надобности: она по всему Сталинграду.

Переводчик повернулся к немцам и заговорил. Выходило у него чуть длиннее Ванькиных слов, и полковник слушал, кивал, а раз даже задал вопрос, и переводчик ответил сам, без переспроса.

– Спрашивают, как вы проходите в нам тыл, – сказал он по‑русски. – Какими ходами. Сколько вас было.

– А ты им переведи, – Ванька поудобнее устроился на стуле, – что ходим мы ночами, будто тени… Через закоулки, что ни одна немчура не ведает и никогда не узнает. Мы на своей земле, стало быть, она нас сама прячет. Вот так‑то…

Полковник выслушал, побарабанил пальцами по столу и поморщился. Майор шагнул к Ваньке и ударил того по лицу. Он упал. Шмидт шагнул ближе, занеся ногу.

– Довольно, – устало проговорил Лангенау. – Вы испачкаете мне паркет кровью этого упрямца. Завтра прибудет Рихард, он его разговорит. Только допрос проводите в подвале, я не люблю громкие крики. И то лучше, что там нет паркета.

– Допрос окончен, – перевёл Ростовцев. – Продолжат завтра, со специалистом.

Ваньку подняли и повели. У самых дверей он обернулся.

– Слышь, ты. Толмач. – Смотрел он на переводчика уже без злости. – Я на тебя гляжу: ты же наш, вроде… Заплутавший только. Мать родила тебя русская… Ты подумай на досуге, кому служишь.

И его вывели.

* * *

Ростовцева увели следом, вниз, в его собственную камеру, и слова упрямого, задиристого моряка всё не выходили у него из головы.

Двадцать лет ему рассказывали, что такие вот люди отняли у него Россию. Звери чуть ли не с ножами в зубах, разорители церквей и кровожадные убийцы. Он вырос на этих рассказах и приехал сюда воевать с этими зверями. А сегодня такой человек сидел перед ним, избитый, пленённый, в одном шаге от смерти, и дерзил полковнику вермахта, и врал, глазом не моргнув, а под конец не проклял Ростовцева, а будто бы пожалел. Слова про русскую мать задели его сильнее всего допроса.

Отец всю жизнь повторял: запомни, Дмитрий, мы воюем не с Россией, а с большевиками. С этой верой Дмитрий сюда и приехал. Только здесь, в Сталинграде, такая вера расходилась по швам который день. Большевики могли оставаться его врагами, тут ничего не переменилось. А вот Германия этой ночью перестала быть для него освободителем. И кто он теперь и куда ему с этим идти, Ростовцев пока не знал.

Он сидел в темноте своей камеры и думал об этом почти до самого утра.

Обратно в камеру Ваньку вели двое, заложив ему руки за спину. После ударов сапогами под рёбрами ныло, и шёл Морячок согнувшись, прихрамывая и еле переставляя ноги, а на лестнице его повело, и конвоир брезгливо толкнул его в спину. Ванька съехал по ступеням на четвереньках, а поднявшись и держась за стену, просипел немцам что‑то такое, от чего у них, знай они русский, завяли бы уши. Конвоиры только заржали ему вслед.

У поворота к камере Ванька приметил боковой коридорчик. Оттуда тянуло ночным холодом, сквозняком с улицы, и в дальнем его конце угадывалась дверь. Приметил, запомнил и захромал дальше, будто ничего и не видел.

У двери камеры один конвоир отодвинул засов, а второй пихнул Ваньку внутрь.

И тут Ванька увидел Семёна.

Партизан лежал на соломе навзничь, вытянувшись во весь рост. Рот его был полуоткрыт, серое лицо застыло, и на лязг дверного засова он никак не отреагировал.

– Отец? – Ванька шагнул ближе. – Эй, отец, вставай! Ну!

Он опустился на колени и тронул Семёна за щёку, и Ванькина рука сама будто отдёрнулась. На пальцах будто бы остался холод.

– Умер… – Голос у Морячка сорвался. – Умер. Обманул ты их всех. Освободился, получается.

Конвоиры же всё это заметили и безразлично залопотали по‑своему. Первый вошёл в камеру, ткнул тело носком сапога, потом посильнее, потом перехватил карабин и потыкал стволом партизану в бок, раз и другой. Семён не шелохнулся. Немец обернулся к напарнику и что‑то сказал, а тот остался в дверях, держа оружие наготове, и только вытянул шею, чтобы разглядеть мертвеца.

А ствол, ткнувшийся Семёну в бок, вдруг оказался у партизана в руках, его пальцы схватили крепко.

Рванул он его одним движением, на себя и вбок, и немец, не выпустивший оружия, полетел через лежащего и врезался лицом в кладку. На секунду его спина загородила двух пленных, и второй конвоир, вскинувший было карабин, эту секунду потерял. А Ванька уже рванулся с колен. Он уже знал, что делать. ведь с Семеном это план они разработали как запасной. В боку полоснуло так, что потемнело в глазах, но на боль он сейчас не обращал никакого внимания. Морячок врезался во второго всем весом, смял его в дверях и вышиб оружие.