Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 237
– А ты?
– А что я. Патроны вышли, я прикладом отмахивался, пока не навалились. Меня живым брали, старательно так, языка им хотелось. – Он усмехнулся в бороду. – Одна мысль с тех пор грызёт: зря я последний патрон по ним отдал. А с другой стороны прикину, что, поди, всё и не зря, Игнат с бумагой, может, дошёл.
– Не зря, – твёрдо сказал Ванька. – Ты, отец, себя не кори.
Ванька тем временем поднялся, переждал звон в голове и, держась за стену, подобрался к оконцу. Подтянулся на носках, потом уцепился за край. В проём пролезала разве что рука, а глядело оконце во внутренний двор.
У чёрного крыльца топтался патруль, вдоль стены стояли легковая машина и мотоцикл с коляской, и пока Ванька смотрел, подкатил ещё один мотоцикл: связной соскочил, выдернул из коляски кожаный портфель и бегом кинулся к крыльцу. А навстречу ему из дверей вышел офицер, высокий и подтянутый, и с ходу принялся кого‑то распекать, коротко рубя воздух ладонью.
– Ишь ты, – хмыкнул Ванька. – Петушком гоношится. И гонору в нём пуда на два отмерено, сразу видать. Этот, что ли, у них главный?
– Если полковник, то он, – отозвался снизу Семён. – Часовые его «герр оберст» кличут, это я разобрал. И старше его тут, сколько сижу, никого не видал.
– Который день, говоришь… – Ванька снова прильнул к проёму.
И тут он увидел мальчишку.
Парнишка сидел во дворе на снарядном ящике, а перед ним на другом ящике сидел немец, выставив ногу. Чистильщик работал споро. Привычно мазал ваксой, драил щёткой, доводил суконкой, и ждавшие очереди солдаты поглядывали на него как на предмет мебели. Малец и малец. Ванька пригляделся к худой фигурке, к отцовской кепке на голове, и едва выкрикнул, но в последний момент удержал в хрип:
– Мать честная… Так это же Андрюшка! Из дома Марфы!
– Кто? – не понял Семён.
– Парнишку видал? Чистильщик сапог который.
– Ну, видал. Немчура при штабе прикормила, ясное дело.
– Э, нет, отец. Ничего ты не понял. – Ванька сполз от окна и зашептал: – Наш это парнишка. Я его знаю. Он тут не сапоги чистит, он наблюдает: кто приехал, сколько машин, какие чины. Его к этому делу наш человек приставил. Мальчонка себя, помню, гордо так звал: агент, мол, разведчика…
– Ишь ты. – Семён снова, уже с интересом, глянул на оконце. – Малец, а гляди‑ка.
– Через него бы весточку передать. – Ванька сжал кулак. – Что жив я.
– Весточку? Кому?
– Своим, отец. Товарищи‑то мои наверняка думают, что нет меня больше. Особенно те, с кем я на вылазке был. Они же взрыв видали, а после взрыва я не поднялся. – Ванька сглотнул. – А я жив. Жив! Живее всех…
– Тише ты, – шикнул Рубан. – Жив он. Надолго ли. Вот заявится у них переводчик, тогда и поглядим, какой ты живой.
– А чего это меня до сих пор не допрашивали? – спохватился Ванька. – Не растормошили…
– А того, что переводчика у них нет, – сказал Семён. – Я так понял из ихней ругани – был какой‑то, да услали. Только ты не обольщайся. Часовые утром лопотали, я два слова разобрал: «дольметчер» и «морген». Переводчик, стало быть, завтра. Вот тогда и начнут спрашивать всерьёз. А чем это для нас кончится, сам понимаешь: сперва поспрошают с пристрастием, а после вздёрнут. На людях, чтоб другим неповадно.
– Э нет. – Ванька мотнул головой и тут же придержал её ладонью от боли. – Я вешаться не согласный. У меня в планы помирать не входило.
Сказал он это, вроде, бодро, а голос под конец всё‑таки притих.
– Не согласный он… А нас кто ж спрашивать будет.
– Думай, отец, думай, – проговорил Ванька. – До завтра времени всего ничего. Как отсюда выбираться будем? Вижу, что ты не слишком‑то печалишься. Будто есть у тебя какой‑то план.
Семён хмыкнул, и белая борода дернулась.
– А ты глазастый. Способ есть один, – кивнул партизан.
Он стянул с ноги сапог, потёртый и плохонький кирзач, на какой ни один немец не позарится, и вытащил из‑за голенища ложку.
– Вот. Инструмент.
– Это как же ты её через обыск пронёс?
Он с сомнением поглядел на ложку. То ли что‑то в ней было странное, а то ли в глазах у Ваньки пока что всё немного двоилось и искажалось.
– Вот умудрился. В сапоге и сховал.
– Насмешил. – Ванька фыркнул. – И чего ты ей сделаешь? Фрица насмерть заскребёшь? Такой предмет только о жратве лишний раз напоминает. Тут, небось, кормят помоями, как хрюшек на свинарнике.
– А ты на ручку глянь. Это я об кирпич. Ночка длинная была, управился.
Семён поднёс ложку ближе, и только теперь Ванька разглядел: ручка у ложки была заточена в острие. Получилось вроде узкой стамески, и кромка её тускло отблёскивала свежим металлом.
– Ну? – недоверчиво буркнул Ванька. – Пырнуть хочешь? Не выйдет…
– Не пырнуть, теперь сюда гляди.
Партизан подвёл его к стене под оконцем и ткнул пальцем в кладку. И только теперь Ванька разглядел.
– Видал? Окно раньше пошире было, да заложили. В кирпич всего, и раствор дрянной, на глине. – Рубан ткнул в один кирпич, где шов был уже выскоблен вглубь, и глины в нём почти не осталось. – Это я расковырял. Глина ложке поддаётся. Шовчик за шовчиком, и кирпичик расшатается. За ним следующий. Разберём кладку и стрекача отсюда зададим. До завтра управиться надо. Другого времени нам не отпущено. Так что бери, друг ситцевый. – Он вложил ложку Ваньке в ладонь. – Крошку, какую наскребёшь, в солому сгребай, после под нары затолкаем. И гляди, чтоб жёлтая пыль на сапоги да на одёжу не садилась, по ней враз догадаются. Кормят тут утром, часовой в дверь между кормёжками, почитай, и не заглядывает, что ему на нас смотреть.
Ванька пристроился к шву и заскрёб.
– Тише ты, тише! – Семён осек его. – Под звук работать надо. Стрельнет вдали, артиллерия ударит, мотор во дворе заурчит – тогда и скреби. А в тишине сиди смирно.
Ванька кивнул и, дожидаясь звука, глянул на оконце. Ждать пришлось недолго, во дворе затарахтел мотоцикл.
И Ванька принялся за работу. Шовчик за шовчиком. Кирпичик за кирпичиком.
Под вечер того же дня лязгнул засов, и дверь распахнулась настежь. Ванька, не ждавший никого до утра, едва успел сунуть ложку за голенище.
В камеру вошёл немецкий майор: широкоплечий, с обветренным лицом и перебитым носом. За ним втиснулись двое конвоиров и встали у прохода, наставив на пленников карабины.
– Вас ист хир лос? (Что здесь происходит?) – спросил майор, обводя камеру взглядом.
Ему никто не ответил. Никто не понял слов. Тогда он перешёл на ломаный русский:
– Что ви тут делать⁈ – И поскрёб согнутыми пальцами по воздуху, а после по стене: – Ширк, ширк… Часовой слышать.
Ванька пожал плечами с самым простецким видом. И тут взгляд майора упал на его сапоги.
На сапогах желтела глиняная пыль.
Эрих Шмидт шагнул к оконцу и глянул на кладку, на выскобленный шов. Потом выпрямился, быстро вытащил пистолет и повёл стволом, гаркнул:
– К стена! Ты бистро! И старик! Лежать! Руки на голова!
Семён молча лёг лицом в солому и сплёл пальцы на затылке. Ваньку конвоир прижал к стене и обыскал, а майор стоял рядом с пистолетом наготове. Ложка нашлась сразу, и спрашивать ничего не понадобилось. Заточенный её кончик был в глиняной пыли.
Майор повертел её перед глазами, хмыкнул и ударил Ваньку рукояткой пистолета по спине. Ванька охнул и свалился на колени, а майор добавил сапогом под рёбра, так что Морячок скрутился на полу.
– Сбежать хотеть? – прошипел майор, наклоняясь. – Не получится.
И ударил ещё. И ещё.
Стерпеть такое Ванька не сумел. Извернувшись на полу, он что было силы пнул майора в голень.
Снаружи послышались шаги, а майора вдруг будто переклинило.
Он отшатнулся, и лицо его изменилось так резко, что Ванька даже успел удивиться. По этому лицу, и без того напряженному, порозовевшему, теперь пошли пятна, на лбу выступила испарина, и дышать он вдруг стал коротко и рвано. А потом вскинул пистолет, и Ванька увидел палец на спуске.