Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 239
А дальше в дело пошли приклады, и через полминуты оба конвоира лежали бездыханными с раскроенными черепами. У одного из разбитого рта вывалились на пол зубы. Ванька стоял над ними, согнувшись и держась за бок, и переводил дыхание.
– Живой? – выдохнул Семен.
– Живее некуда. Уходим!
Ванька оттянул затвор, глянул в патронник, где тускло блеснула латунь, и вернул затвор на место. Они выскользнули в коридор и дошли до поворота. А за поворотом напоролись на еще одного. У спуска в подвал стоял немец с винтовкой.
– Хальт! – он вскинул винтовку.
Раздумывать было некогда. Ванькин карабин грохнул первым, часового отбросило к стене, и выстрел этот прогремел на весь дом. В глубине дома уже кричали, слышен был топот.
– Ходу! – рявкнул Семён.
И они побежали. Выскочили в коридор.
Оттуда, из глубины, выстрелили – раз и другой, и пули щёлкнули по штукатурке над головами. Ванька на бегу пальнул, передёрнул затвор, нажал на спуск ещё, и в дальнем конце кто‑то тяжело рухнул. Бок при каждом шаге дёргало болью, дыхания не хватало, и хромота, которую он давеча больше изображал, теперь взаправду чуть ли не валила с ног.
И тут Семёна ударило в грудь.
Он сделал ещё два шага и повалился к стене, зажимая рану ладонью, и эта ладонь сразу потемнела от крови.
– Отец! – Ванька метнулся к нему.
– Беги… – прохрипел Семён и рявкнул из последнего: – Беги, сынок! Я задержу! Ну!
Он завалился за угол, выставил карабин вдоль коридора и выстрелил, и в глубине попрятались. А Ванька побежал, вспомнил давешний сквозняк и свернул в боковой коридорчик. Навстречу ему потянуло тем самым ночным холодом.
За спиной ударил выстрел. Через несколько секунд второй. Потом, уже позже и слабее, третий.
А потом всё. Убили Семена.
За спиной по дому покатился топот, и Ванька навалился плечом на наружную дверь. Дверь подалась, и Морячок вывалился во двор. Он вскинул было карабин, дёрнул затвор, но в магазине было уже пусто. Ванька крутанулся, выбирая, куда ему бежать…
И чуть не упёрся грудью в наставленный на него ствол.
В нескольких шагах, в тени у стены, стоял человек и держал Ваньку на прицеле. Человек не дёрнулся и не отступил, будто выскочившего пленного он и ждал. Силуэт у него был долговязый, с длинной шеей, и сутулился знакомо. Слишком знакомо.
– Ты⁈ – задохнулся Ванька. – Это же я, Морячок!
Но ствол даже не шелохнулся – рука, державшая его, не дрогнула.
Глава 6
– Опусти ствол, – бормотал Ванька, как заклинание, и шёл на него шаг за шагом. – Опусти, слышишь. Ты же не пальнёшь. Ты же наш, я знаю. Ну же, пропусти меня.
Немец не опускал, застыл словно памятник. И Ванька сто раз пожалел, что патроны у него кончились, что не прихватил запасную обойму. Хотя времени перезарядить и прихватить абсолютно не было.
А за аркой, в дальнем конце дворика, уже грохотали сапоги и доносились выкрики команд.
Рудольф замотал головой и выстрелил.
Пуля ударила в землю у самого Ванькиного сапога, брызнув крошкой, и Морячок замер на полушаге. Со стороны улицы во двор уже вбегали солдаты с карабинами наизготовку, и Ванька понял – всё… не уйти.
Он поднял руки.
– Вот ты сволочь, – просипел он сквозь зубы. – Вот ты тварь паскудная. А я ведь думал, ты наш.
Ваньку сбили с ног, скрутили и поволокли обратно, в дом.
Рудольф повесил карабин на плечо и как ни в чём не бывало пошёл через двор, к ящику чистильщика.
Андрюшка сидел на своём месте неподвижно, так и застыл со щеткой в руке, будто не хотел больше двигаться – совсем, никогда. Он всё это видел.
Рудольф сел напротив и поставил сапог на ящик.
– Уходи, – пробурчал Андрюшка по‑немецки, глядя в сторону. – Не буду чистить.
– Почему? – невозмутимо спросил Рудольф.
– Ты… ты нашего… – Мальчишка задохнулся и перешёл на злой шёпот. – Ты дядю Моряка сейчас арестовал, вот что ты сделал. Он же мог убежать. А ты мог ему помочь.
– Нет, – сказал Рудольф. – Я спас ему жизнь. Ненадолго, но спас.
– Это ещё почему? – набычился Андрюшка.
– Потому что выход из этого дворика один. – Рудольф чуть повернул голову. – А туда как раз подошло пополнение, и на выстрелы солдаты бежали сюда. Твой Моряк выскочил бы им навстречу с карабином в руках. Что тогда было бы? Стрельба из десятка винтовок. А так… он жив.
Андрюшка нахмурился, опустил взгляд, а потом посмотрел на Рудольфа уже иначе. И будто чуть ожил, схватил щётку и принялся наяривать по и без того чистому сапогу.
– Так вот оно что… – бормотал он в такт щётке. – А я‑то думал… А дядя Ваня‑то ведь так ничего и не понял! Он же тебя теперь ненавидит. Знаешь, какими он тебя словами называл, пока его волокли?
– Догадываюсь. – Рудольф вздохнул. – Я всё‑таки немного уже понимаю по‑русски.
И вся его невозмутимость вдруг испарилась.
Он только что спас человеку жизнь, а чувствовал себя мерзавцем. Такая уж выпала ему игра, и вести её оказалось тяжелее всего. Для немцев он был исправным солдатом рейха. Для русских, даже для тех, кому помогал, он оставался фашистом, и вот сейчас его кляли последними словами за спасённую же жизнь. Иногда хотелось бросить эту игру, перейти к Красной армии, биться честно в строю и больше никому не врать. Только и там его никто не ждал. Перебеги он линию фронта, и попадёт в руки людей, которых Татьяна называла «особый отдел». Для них он будет немцем и шпионом, и в лучшем случае его ждёт лагерь, а про худший и думать было незачем.
Да и здесь, при штабе, пользы от него выходило больше. Вот сегодня он спас этого задиристого русского моряка, который в доме Потапова проходу ему не давал, всё подначивал. Зла на него Рудольф не держал. Было в этом Морячке что‑то открытое и доброе, какого в соплеменниках Рудольф пока что не замечал.
Андрюшка домучил второй сапог, а Рудольф не спешил вставать.
– Слушай меня, – проговорил Рудольф, подбирая немецкие слова попроще, чтобы мальчишка понял все до единого. – Он сейчас в плену. Захвачен. А в том доме, где он служит, про это могут и не знать. Надо, чтобы свои поняли: он здесь, он жив. Тогда, может, попробуют его выручить.
– А ты?
– И я попробую. Но у меня одного может не получиться.
Про то, что после истории со снайперской группой к нему теперь присматриваются особо, Рудольф говорить не стал. Андрюшке это знать было незачем.
– Сообщить должен ты, – сказал он. – Сумеешь добраться до дома?
– Как же я доберусь? – Андрюшка даже щётку опустил. – Там же… ну, ваши кругом, посты. Нас когда под прицелом на тот дом гнали, я запомнил. Просто так туда не пройдёшь.
Рудольф наклонился ниже, будто разглядывая носок сапога, словно тот был плохо почищен:
– Есть тайный лаз. Я сам его копать помогал, немецкие солдаты про него не знают.
– Тайный лаз? – У Андрюшки округлились глаза. – Ты?.. Копал?..
– Об этом никому, понял? Вечером я принесу в дом Марфы самодельную схему, вроде карты. Нарисую, где вход и как идти, а ты запомнишь и сожжёшь в печке. Проберёшься в дом, который здесь называют «Домом на костях», и расскажешь про пленника. Скажешь: он жив, он в подвале под штабом. И ещё скажешь, что завтра его будут допрашивать очень серьёзно. Если свои не поспеют, его ждёт смерть, страшная смерть. Сумеешь?
Андрюшка сглотнул.
– Сделаю, – горячо зашептал он. – Вот увидишь, сделаю. Нынче же ночью.
– Ночью и надо. – Рудольф выпрямился и оглядел сапоги, сиявшие уже слишком неприлично. – Дождись карту. И помни: никому.
Он положил на ящик монету, поправил карабин и пошёл через двор своей чуть сутулой походкой, не оглядываясь.
А Андрюшка ещё долго сидел, держа щётку в руке, хотя чистить было уже нечего. И все думал, что во что бы то ни стало, он должен дойти до Дома Потапова. Ведь он настоящий разведчик, и теперь от него зависит жизнь дяди Вани.