Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 236
– Я не уйду, – сказал Потапов. – А если уйду, то завтра снова приду.
– Ай, да что с вами делать… – Конев махнул рукой и опустился обратно. – Вот ведь упрямый. Хотите помогать – работайте здесь, в госпитале. Работы хватает: рук нет, ходячие у меня и дрова пилят, и воду носят. Вам, понятно, носилок не дам, а дело найдётся.
– Я и так работу веду, товарищ военврач. Лежачим газеты и сводки читаю каждый день, с вашим замполитом взаимодействую. Письма пишу под диктовку за тех, кому писать нечем или не могут. Только это всё не то. Моё место – там.
Конев открыл историю болезни и неспешно полистал.
– Температуры у вас третий день нет, – проговорил он. – Швы чистые. Потому и подумаю, лейтенант, а не потому, что вы мой кабинет измором берёте.
В дверь без стука сунулась сестра, раскрасневшаяся и запыхавшаяся:
– Товарищ военврач второго ранга! Со станции звонят: санитарный эшелон, сто двадцать человек. Через сорок минут будет.
– Так. – Конев поднялся разом, и усталости в нём будто и не бывало. – Коридор второго этажа освободить, ходячих в актовый зал. Кипяток готовить. И узнай мне, протопили первый этаж или у них опять дров нет. Бегом!
Сестра исчезла. Конев посмотрел на Потапова:
– Вот видите, лейтенант. Сто двадцать человек, а у меня шестнадцать свободных коек, с которых и то сгонять людей надо. – Так что представлю вас на военно‑врачебную комиссию, осмотрим как положено, всем составом. Но сразу предупреждаю, чтобы потом без обид – на строевую годность пока не рассчитывайте. Я буду ставить вопрос о годности к нестроевой службе. А куда вас после этого направят – в штаб, тыловую часть или ещё куда, – уже командование решит. Окрепнете, тогда и пройдёте переосвидетельствование. Если признают годным к строевой – вот и воюйте себе на здоровье.
– Согласен, – быстро сказал Потапов.
– Ишь, согласен он. – Конев уже собирал бумаги. – Идите, лейтенант. И до комиссии чтоб я вас в этом кабинете больше не видел.
Краснов ждал его в коридоре, у окна между двумя койками, и мял в пальцах незажжённую самокрутку. На двери палаты напротив из‑под белой краски проступало старое «Кабинет химии», а у подоконника девочка лет четырнадцати, помощница из местных, собирала бинты для кипячения.
– Ну что, Михаил Андреич? – усмехнулся Краснов. – Опять на фронт просился?
– Опять, – вздохнул Потапов.
– Не пустили?
– Не знаю пока. Комиссию обещал собрать. Говорит, на передовую запрет, а в штаб или на командный пункт, может, и подпишут. – Потапов помолчал. – А не подпишут, так завтра ещё пойду.
– Это по‑нашему. – Краснов усмехнулся. – Разведка с первого раза тоже не всегда проходит. Ты, главное, направление разведал, а дальше дожимай.
Краснов чиркнул спичкой, прикрывая огонёк ладонью, и успел затянуться ровно один раз.
– Опять куришь⁈ – прогремело на весь коридор.
По коридору к ним уже спешила строгая тётя в белом халате, с ведром в одной руке и тряпкой в другой.
– А ну, брысь на улицу! Ишь, курилку нашёл! Тут вата кругом, спирт, а он спичкой чиркает! Раненые этим дышат! Вот я тебе сейчас тряпкой‑то…
– Всё, всё, тётя Вера, уходим! – Краснов замахал руками, пряча самокрутку в кулак. – Уже на улице мы, считай!
И они пошли к выходу, а вслед им неслось ворчание про окаянных курильщиков, которым хоть кол на голове теши.
Глава 5
Очнулся Ванька от того, что кто‑то теребил его за рукав. Он открыл глаза. Лежал он на соломе, в полуподвальном помещении, где только под самым потолком серело узкое оконце, больше похожее на бойницу.
«Прямо как в тюрьме, – подумал Морячок. – Через такое разве что кошка пролезет».
За рукав снова потянули.
«Вот же настырная! Скорее всего, крыса» – тягуче размышлял он, не поворачивая головы.
Лопатками Ванька ощутил сырость и холод, носом затхлую прелость. Ну точно камера, не иначе. Еще и с крысами. Глаза еще плохо различали обстановку.
– Вот ведь гадство! – Ванька рванул руку и попытался вскочить.
Какое там вскочить – даже сесть не получилось, стоило приподняться, и боль уложила его обратно. В ушах стоял звон, а справа всё слышалось куда хуже левого. И разом вспомнилось всё. Трофейный пулемёт в его руках. Немецкий караул. Он прикрывал отход, а Леший и Пьетро, наконец, послушали его и скрылись в ночи. А потом вдруг подкатившаяся колотушка. И взрыв.
Ванька ощупал себя. Ран и увечий нигде не нашлось, видно, от осколков уберег толстенный ватник. Вот он был сильно посечен – пальцы то и дело спотыкались о драную ткань или вату клочками. Да и успел ведь Морячок закатиться в щель перед самым взрывом. А вот взрывной волной всё же, видать, контузило, и прилично.
– Очнулся, – послышался сбоку знакомый голос.
Ванька обернулся, сжав виски ладонями. Рядом на соломе сидел его старый знакомый. Это он осторожно тянул Ваньку за рукав.
– Семён⁈ – воскликнул Семибородов. – Ты?..
Он в первый миг даже обрадовался. А потом сообразил: чему радоваться, если оба теперь у фрицев в заточении. Рядом с ним сидел тот самый старый партизан, Семён Рубан, что выручил его с Татьяной, когда они шли, сопровождая разведчиков, вытаскивать Федотова, а фрицы чуть не сожгли их всех заживо из огнеметов.
– Признал… Это хорошо, в уме и в памяти, значит…
– Где я? – спросил Ванька. – То есть… мы…
– А ты как думаешь? – усмехнулся партизан. – У немцев, где ж еще…
– Хотелось бы поточнее.
– Под домом. Наверху у них штаб какой‑то: дом двухэтажный, особняк старинный, офицеров немного, солдат полно, это я успел заметить. А под домом цокольное помещение, считай, почти подземелье, вот в нём мы и томимся. А тебя‑то как угораздило?
– Гранатой накрыло. Дальше ничего не помню. – Ванька попробовал подняться, и его повело к стене, пришлось пережидать, держась за кладку. – Давно я здесь?
– Сегодня ночью принесли. Ты ворочался да стонал, всё кричал: уходите, уходите. – Семён вздохнул, помолчал. – Кстати, как там девчуля‑то? Татьяной, вроде, звать. Надеюсь, она, в отличие от тебя, в плен не угодила?
– Типун тебе на язык! Все с ней в ажуре. Вот только… – Ванька осёкся, но всё же договорил: – Вот только ранило её. Серьёзно ранило. Но вытащили, теперь в госпитале, в Астрахани лечится. Там спокойно, она даже письмо нам успела написать.
– Ну и слава богу, – кивнул Семён.
– А ты‑то как в плен попал? – Ванька приподнялся на локте и пристально уставился на партизана.
– А чего ты на меня так щуришься? – недовольно пробурчал Рубан. – Ты зенки‑то не пяль. Думаешь, сдался Семен? Добровольно в полон пошел?
– Да ты что, земеля! – Морячок ударил себя кулаком в грудь. – Я щурюсь, потому что башка трещит. А тебя я узнать успел, такие как ты не сдаются.
– И такие как ты тоже. А только оба мы с тобой тут, вот ведь оказия. Теперь нас немцы пытать будут, выспрашивать, а после всё одно шлёпнут.
– А чего нас выспрашивать‑то?
– Найдут чего. – Рубан помолчал и добавил: – А в плен я нелепо попал, понимаешь. До сих пор себя корю.
– Расскажи.
– Да чего рассказывать. – Партизан поскрёб отросшую седую бороду. – С Игнатом мы шли. Помнишь его? Вот со мной он и Лёвка тогда был, живой еще. Ну, в общем, присмотрели мы разъезд один, всё честь по чести разведали: где охрана, где обходчики, когда эшелоны идут. Игнат всё это на бумаге начиркал и должен был вынести к нашим, связному за линией. По ней бы наши тот разъезд и накрыли. И вот пошел я Игната провожать до балки, а тут напоролись мы на немцев. И вижу я – ну всё, зажимают нас. – Семён вздохнул. – Ну я и шумнул. В другую сторону подался, по кустам треску навёл, пару раз пальнул да заорал погромче, вроде как, нас там целая орава. Фрицы на меня и завернули. Фонари ихние тоже. А Игнат в балку подался. Ушел ли, не знаю. Надеюсь, ушел.