Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 235

Ванька сбросил пулемёт с плеча, разложил сошки и передернул затвор:

– Ща я им дам просраться!

МГ ударил, и цепочка перебегавших немцев прыснула за укрытия. Бил Ванька очередями по пять‑десять патронов, целил по всякому шевелению, поднять головы караулу не давал.

– Уходите! – крикнул он через плечо. – Я прикрою. Ленту дострочу и следом!

Он споро присоединил новую улитку с лентой, вторую по счёту – несколько секунд возни с крышкой короба, и МГ застучал снова.

– Порожняк гонишь. Разом линять будем, – отрезал Леший, приподнимаясь.

– Уходите, кому сказал! Я, вон, пролом слева приметил: добью ленту и уйду через него. А вы отойдите да пальните пару раз, за собой их поведите. Иначе не дадут они нам уйти, только пулемет их и держит! Быстрее, пока лента не кончилась! Ну!

– Пойдём. – Пьетро потянул Лешего за рукав. – Правильно товарищ говорит. Иначе все лежать останемся.

И они побежали.

– Сдохните, суки! – заорал Ванька и, чтобы на время стянуть весь их огонь на себя, во всю глотку затянул песню:

– Встава‑айте товарищи все по местам, последний парад наступает! Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», поща‑ады никто не жела‑ает!..

Он стрелял и пел. Пел и стрелял! И под эту какофонию звуков никто из немцев не заметил, как две пригнувшиеся фигуры отделились в стороне и ушли в развалины.

За грохотом очередей Ванька не услышал, как рядом звякнуло. Он увидел лишь в последний миг, как по земле к нему подкатывалась граната‑колотушка на длинной ручке. Семь секунд горит запал, подумал он. И рванулся в сторону, пытаясь забиться поглубже в выемку.

Грянул взрыв.

Леший и Пьетро услышали его, когда отбежали уже на добрую сотню метров. Оба враз обернулись. Там, где только что стучал пулемёт, поднималось облако пыли, а сам МГ отбросило – он лежал поодаль, задрав сошки, и молчал.

– Сука… – выдохнул Леший. – Сактировали нашего корешка.

Пьетро рванулся было назад.

– Куда, макаронина⁈ – Леший ухватил его за шиворот. – Глянь их там сколько!

– Там Ваня! Надо помочь!

– Не поможешь ему уже. Уходим.

И они ушли в темноту. Ходами, разведанными в прежние вылазки, петляли и путали след, и немецкие голоса за спиной понемногу отстали и стихли.

– Оторвались, – выдохнул Леший.

А потом шли молча. Никто из двоих не сказал вслух, что Ванька погиб. Но думали об этом оба. И каждый всю дорогу прикидывал одно: как рассказать про Морячка своим.

Полковник Лангенау пребывал в прескверном расположении духа: поспать ему этой ночью так и не дали.

Подняли его затемно отвратительными новостями про штрафников, а теперь, уже утром, в кабинет явился с подробностями заместитель, майор Эрих Шмидт.

– Ну, чем обрадуете, майор? – спросил Лангенау, заранее зная, что радовать его нечем. – То, что взвод, прибывший к нам в помощь, вырезали подчистую, как в старину вырезали заставы, я уже знаю. Скажите мне другое: как вы могли такое допустить? Почему никто даже не проснулся? Почему никто не остановил диверсантов?

– Скорее всего, русских было много, – ответил Шмидт. – Судя по работе, там прошло целое отделение с ножами.

– Целое отделение? – Лангенау подался вперёд. – Как целое отделение русских могло просочиться сюда, в наш тыл?

– Возможно, партизаны.

– Может, и партизаны. Только мне от этого не легче. Вы отвечаете за безопасность, майор, а у нас в тылу, очевидно, орудует целая диверсионная группа. Вы знаете, чего мне стоило добиться, чтобы нам прислали этих штрафников? Они должны были атаковать «Дом на костях». Взять его ценой своей жизни или хотя бы проложить нам дорогу. Теперь всё стало на прежние места – дом снова неприступен.

Он даже не предложил заместителю сесть, слишком зол был на него, на русских, на весь белый свет и больше всего на этот проклятый Сталинград.

– Есть и хорошая новость, – сказал Шмидт.

– И какая же? – Лангенау недоверчиво скосил на него взгляд.

– Один из диверсантов взят в плен.

– Вы же докладывали, что никто не выжил. Сколько их вообще было? Скольких вы убили?

– Нисколько, – ответил Шмидт.

– Что⁈ – Лангенау поднялся из‑за стола. – Вы хотите сказать, что русские вырезали целый взвод, сняли охрану, приняли бой с дежурной сменой караула, и вы не убили ни одного?

– Меня самого поначалу информировали неверно, – сдержанно оправдывался Шмидт. – Тот русский, которого считали убитым, оказался жив, его только оглушило гранатой. Сейчас он у нас. Мы вытрясем из него всё: как они проходят к нам в тыл, откуда идут. Почти наверняка он из «Дома на костях». Применим самые жёсткие методы. И если понадобится – вызовем специалиста, который сможет разговорить любого, не давая человеку умереть раньше времени.

– Жив? – Лангенау встал. – Что же вы сразу не сказали. Немедленно приступайте к допросу.

– Пробовали. Но…

– Что «но»?

– У нас нет переводчика. Штатный отбыл в штаб дивизии. Его нам, скорее всего, уже не вернут.

– Так найдите другого! – Кулак Лангенау опустился на стол. – Найдите и вытрясите из этого русского всё. Пусть даже вам придётся резать его по кусочку.

– Есть, – ответил Шмидт, щёлкнул каблуками и вышел.

Красный Кут

В дверь кабинета постучали, и начальник госпиталя Конев, подняв глаза от бумаг, вздохнул, глянув на вошедшего:

– Опять вы…

– Товарищ военврач второго ранга. – Лейтенант Потапов вытянулся у порога. – Я снова по своему вопросу…

– Да уж слушаю, чего там. – Конев отложил карандаш. – Только я ваш вопрос уже наизусть знаю. Третий раз за неделю приходите.

– Я здоров. Меня можно выписывать.

– Здоров он… – Конев покачал головой с досадой, хотя во взгляде и горело невольное уважение к такой настойчивости. – Ты, вон, прямо ходить не можешь, лейтенант. Кривишься, что ни шаг, я же вижу. После десяти минут на ногах за бок хвататься начинаешь. Ну, куда? Всё, идите, товарищ лейтенант. Идите и лечитесь дальше.

– Я из Сталинграда, – тихо проговорил Потапов, будто бы поняв вопрос начальника госпиталя слишком прямо. – И мне снова надо туда…

– Из Сталинграда! Да тут почти весь госпиталь оттуда! – Конев кивнул на дверь, за которой тянулся коридор, уставленный койками, а дальше, в бывшем актовом зале, раненые лежали на матрасах и тюфяках прямо на полу. – У меня раненые в коридорах лежат, лейтенант. Сам подумай. Мы никого здесь и дня лишнего не держим. Чуть человек окреп – дальше решаем по состоянию: кого обратно в строй, кого в батальон выздоравливающих, кого на военно‑врачебную комиссию. Мне эта койка нужна вон как, следующему раненому отдам. И что теперь прикажете – недолеченных выписывать?

– Здоров я.

– Это мне решать.

– Командного состава на передовой не хватает, – упрямо продолжал Потапов. – А вы меня тут держите. Какая разница, где мне сидеть: в палате или в блиндаже?

– Разница та, что тут вы под медицинским присмотром, – ответил Конев. – В чистоте, а не в грязи окопной, и суточная норма еды у вас полноценная.

– А у меня во взводе отдельный санинструктор будет за мной следить. Да и ран открытых не имею.

– Отдельный? – Конев поднял бровь. – В каком это взводе отдельный санинструктор предусмотрен?

– Ну… так получилось.

Михаил чуть потупился, но тут же снова свёл брови и вытянулся попрямее.

– Занятный у вас взвод, лейтенант. – Конев хмыкнул, но тут же посерьёзнел. – Нет. На передовую вам точно нельзя.

– А если не на передовую? – не сдавался Потапов. – Я же могу и в командном пункте, и в штабе, чуть ближе к тылу. Невмоготу мне здесь бока пролёживать, пока мои товарищи кровь проливают.

– Знаю я ваши командные пункты. – Конев прищурился. – В Сталинграде они от передовой через два дома. Тоже мне тыл… Вот что, Потапов. – Конев поднялся из‑за стола. – Моя задача – поставить вас на ноги. Чтобы вы потом эту самую кровь, как раз‑таки, не проливали, а врага били. Долго били, с толком для Родины, а не свалились на первом же марше с открывшейся раной. Так что всё. Разговор окончен.