Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 233

– Вот теперь мы добрались до сути. – Хартман отложил карандаш. – Пораженческие разговоры.

– Я реалист. И здесь, на полях сражений, вижу, как всё есть.

– Суд разберётся, как всё есть. – Хартман закрыл папку. – У вас набирается несколько пунктов обвинения, Ростовцев. Обстоятельства вашего отхода из боя. Возможное неповиновение приказу. Утрата вверенного оружия. Теперь эти высказывания. Как всё это квалифицировать, решать не мне, но некоторые статьи в условиях военного времени предусматривают смертную казнь.

– И что будет со мной дальше?

– Сегодня я закончу рапорт. Он уйдёт вместе с протоколами в военную юстицию. Решение о предании вас полевому военному суду примет командир, обладающий судебной властью. Не беспокойтесь, здесь, в Сталинграде, система полевых судов работает отлажено и быстро. Вам не придется долго ждать.

– А что напишете вы?

– Что считаю вас политически ненадёжным. И что обстоятельства вашего поведения в бою требуют судебного разбирательства.

– Мне не в чем себя упрекнуть, – сказал Ростовцев. – Я воевал честно. И солдат я спас.

– А я так не считаю, – ответил Хартман и кивнул конвойному. – После сегодняшнего разговора ваше положение лучше не стало.

Ростовцева отвели через двор обратно. Конвойный закрыл дверь, засов проскрежетал в скобе.

Дмитрий сел на нары и задумался.

В доме Потапова укладывались спать. Ванька же ложиться и не думал. Он крутился возле своих нар, взбивал что‑то, перекладывал, а потом с широким жестом повернулся к Алие:

– Красавица, слышь. Займи мои нары. Меня сегодня не будет, и завтра, возможно, так чего им пустовать. Ты глянь, какое хозяйство: тут тебе плед трофейный, тут подушка, соломой свежей подбита, третьего дня менял. Лучшие нары в гарнизоне, у меня на них сны и те по заказу снятся.

– А ты куда? – спросил я.

– На вылазку идём. – Ванька враз посерьёзнел. – Я, Леший да Пьетро. Ты нас, Скрипач, до утра не жди. И завтра, пожалуй, не жди: дня на два уходим.

– А чего так? Далеко?

– А куда ж теперь близко. – Он развёл руками. – Перепугали мы немца в нашем квадрате вконец. Дюже шуганный стал фашист, дозоры усилил, ночью не ходит, всё больше сидит да в темноту таращится. Возле дома, видишь как, теперь нам делать нечего. Вот и приходится каждый раз забираться всё дальше, чтоб застать его тёпленьким. Непуганным.

Он снова повернулся к Алие и продолжил с фирменной своей улыбочкой:

– Так что располагайся, не стесняйся.

– Спасибо, – кивнула девушка, но на Ванькины улыбки не реагировала.

Но Морячок не сдавался.

– Это ж надо, какие у тебя брови чернявые, дугой изящной выведены, как нарисованные… Красиво, я такого и в кино не видал. Как… будто Любовь Орлова!

Ваню не смущало, что та была блондинкой с совершенно другим типом лица и фигуры. Зато все эти дифирамбы смутили кое‑кого другого.

– Та‑ак, – раздалось сбоку.

Гришка отложил ложку, которой доскребал котелок, и поднялся.

– А давай‑ка лучше я на твоих нарах посплю, – сказал он, подойдя ближе. – А Алие мы что‑нибудь помягче подберём.

– Где ж ты помягче подберёшь? – искренне изумился Ванька. – Я ж тебе говорю: лучшие нары в гарнизоне! Тут мягче только у Коровина, и то навряд ли.

– Ну нет… У тебя вон стена близко, холодная видать. Найду получше для нашей Алии.

– Где найдёшь?

– Где надо, там и найду.

Гришка подошёл ещё на шаг. Ванька не отступил, и по его горящим глазам видно было, что поспорить рад о чём угодно, лишь бы при Алие.

– Отставить! Что как глухари на току, – сказал я, поднимаясь. – Нары Ванькины, ему и распоряжаться. Алия, занимай, раз человек от чистого сердца. Ты же от чистого сердца, Вань?

– А то…

– Ну значит, теперь это кровать Алии. Пока мы не уйдем на задание.

– Ну… – Ванька опешил, а потом кивнул. – Ну да, конечно…

– Вот и отлично. А ты, Григорий, если горишь желанием поискать хорошую лежанку, поищи для меня. Мою‑то давно заняли, сколько не было меня здесь.

– Спасибо, Иван… – сказала Алия очень ровно, по‑пионерски.

Но к Ванькиным нарам всё‑таки пошла, и я заметил, как у девушки при этом дрогнули уголки губ, хотя она старательно тянула их вниз.

Понятное дело, приятно девчонке, что парни за неё соперничают.

Через полчаса штурмовая группа дома Потапова собралась в коридоре. Ванька повесил на грудь свой ППШ, Леший неспешно проверил трофейный немецкий автомат. А потом из темноты шагнул третий, и Гришка вздрогнул и цапнул было винтовку: у лаза стоял немец. В каске, в шинели, с автоматом на плече.

– Тихо, тихо, – засмеялся Ванька. – Свои. Это ж Петруха. Ну… итальянец Пьетро.

– Извини, товарищ, – сказал ряженый по‑русски, старательно и чуть нараспев выговаривая слова. – Маскировка такая.

Пьетро Морелли в этом наряде и вправду легко можно было принять за немецкого солдата. На то, очевидно, и был расчёт.

– Ну, с богом, – сказал Коровин.

И трое один за другим ушли в подвал, а оттуда через лаз в трубу.

* * *

К полуночи диверсионная группа ушла заметно дальше обычного, передовых постов уже почти не осталось. Забрались глубоко в немецкий тыл

Сначала шли по широкой дуге, обходя посты, где шагом и согнувшись, а где и ползком. Фронт остался далеко за спиной, и канонада сюда доходила уже глухо.

Первым огонёк заметил Леший.

Он молча присел, и следом присели все. Впереди, в сотне шагов, кто‑то курил: огонёк вспыхивал и притухал у угла большого тёмного здания. Те, кто там стоял, видно, считали себя достаточно далеко от русских, чтобы курить в открытую.

– Не было ж тут никого, – одними губами сказал Ванька. – Три дня назад проходили: пусто было. Перебросили кого‑то. Надо глянуть.

Подобрались ближе. Здание оказалось большим ремонтным корпусом, вроде гаражного бокса: высокие ворота, глухие стены, редкие окна под самой крышей. До войны в таких чинили крупную технику. Только до фронта отсюда было далеко, и что здесь охранять, было непонятно.

А все же охраняли. Ванька обошёл угол и рассмотрел: в проеме единственного нижнего окна, обложенный мешками с песком, виднелся пулемёт. При пулемёте расчет – трое человек бдят, караулят. А, вот, что караулят, пока непонятно. Ванька вернулся к своим, и они пошептались.

Через несколько минут в гулком корпусе, под высоким потолком, раздались шаги.

По бетонному полу открыто, вразвалочку шёл человек. Дойдя до полосы лунного света из пролома, он остановился, залихватски хлопнул себя по бёдрам, приладил на затылок бескозырку и широко улыбнулся.

Трое немцев у пулемёта обернулись и ошарашенно вскинули автоматы на гостя.

– Ну что, немчура, не спится? – улыбаясь, спросил Ванька как ни в чем не бывало. – Не понимаете, да? Ферштейн зи, я говорю, или не ферштейн? Раухен не найдётся, спрашиваю? Табачку. Натюрлих!

Он изобразил, будто затягивается. Немцы переглянулись. Стволы смотрели на него, но на пришельце не было ни оружия, ни ремня, ватник нараспашку, руки пустые. Старший из троих автомата не опустил и медленно двинулся вперёд, держа чудака на прицеле.

– Ком цу мир, рус! – Он повёл стволом и поманил рукой. – Ком, ком!

– Ага, хитрый какой. Ком цу мир. – Ванька укоризненно покачал головой. – Да пошёл ты со своим цумиром, у тебя ж, вон, дура железная. Ты табачку дай, я ж по‑людски прошу.

– Руссише швайн! – хохотнул второй.

Тот, что помоложе, сложил пальцы пистолетиком и изобразил: пиф‑паф. Ванька в ответ прижал ладони к груди и скорчил такую жалобную рожу, что заржали уже все трое, и даже старший, так и державший его на прицеле, ухмыльнулся. Сумасшедший русский, забредший ночью клянчить табак, пришёлся истосковавшемуся в темноте и тишине дозору по душе. Хоть какая‑то забава.