Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 232

Я в Астрахани, в госпитале. Поправляюсь. Рана заживает, врачи мною довольны, сказали «все хорошо», а кормят здесь так, что и в мирное время не в каждой больнице такое питание было. Я тут, кажется, поправлюсь во всех смыслах.'

Я прочёл это и порадовался – не застеснялась она мне это написать. Честность Тани и прямота совершенно точно остались при ней.

'Палата у нас на шесть человек, и я тут, представь, самая молодая. Рядом лежит Зоя, связистка, она в госпитале второй месяц и знает всё на свете: кто из врачей добрый, у кого из санитарок можно выпросить грелку, а кого не стоит и звать лишний раз. И вот наша Зоя мне все уши прожужжала со своими курсами: при госпитале записывают выздоравливающих на курсы связисток, а способных обещают учить дальше, на радисток. Зоя говорит, у меня выйдет: слух хороший, и рука, говорит, учительская, точки с тире отбивать будет исправно. А напротив лежит Клава, зенитчица, и как только разговор ни зайдёт, зовёт в зенитную артиллерию с собою: у них в полку девушки – чуть не половина расчётов, и рассказывает она про своих так, что заслушаешься. Они спорят надо мной, как две свахи, а я слушаю и чувствую себя богатой невестой: все меня делят, а я знай себе цену набиваю.

Сама я пока только встаю, хожу до окна и обратно, держась за спинки кроватей, но всё же хожу, без всяких палок и костылей, и горжусь собой при этом, как первоклассница на первой перекличке. Да, чуть не забыла похвастаться. Одна докторша узнала, что я знаю немецкий, и теперь зовёт меня не иначе как разведчицей. Я не спорю: пусть в нашей палате будет своя разведчица.'

Я понял, что улыбаюсь, перевернув двойной тетрадный листок. Таня, Таня. Таня‑сандружинница, Таня‑переводчица, Таня‑разведчица. Кем‑то ещё тебя сделает война? Всё ты осилишь, Таня, только поправляйся да береги себя. Я снова вернулся взглядом к строчкам.

«А ещё я здесь плохо засыпаю. Потому что тихо, никто не стреляет, не надо вслушиваться, а сна от этого сразу нет. Лежу и слушаю тишину. Девочки говорят, это пройдёт. А пока, чтобы заснуть, я вспоминаю всех наших и тебя. Да, вот ещё что… Оперировала меня – знаешь кто? Твоя старая знакомая. Нюра Ласточкина. Врача на месте не оказалось, ждать было нельзя, и она сделала операцию сама, под свою ответственность: медицинская сестра от „А“ до „Я“ выполнила работу хирурга. Здешние врачи, когда узнали, только головами качали. Сказали, только это меня и спасло. Потом она до самой переправы от меня не отходила, да и проводила, это я уже помню хорошо. А я все смотрела на неё. Красивая Нюра. Статная, глаза голубые, будто два озерца. В общем, видела твою одноклассницу.»

Последние строчки она написала совсем мелко, потому что место на листе кончалось.

'Передавай привет всем нашим. Ваньке скажи, чтобы не смел совать нос куда не следует, я ведь его знаю. Кузьме, Саяну, Степанычу, всем‑всем. И если что‑то слышно про Андрюшку, напиши мне о нём хоть строчку. Как он там?

А лучше пиши обо всём, если выпадет минута и если письмо мое дойдет. Таня.'

Я дочитал и посидел немного, глядя на огонёк свечи. Потом перечитал его ещё раз и на словах про одноклассницу задержал взгляд. Это слово только чуть дальше отстояло от прочих, а больше ничего такого в нём не было.

Ай, да Таня. Ничего ведь прямо не сказала. И всё сказала.

Я аккуратно сложил треугольник по старым сгибам и убрал во внутренний карман. Завтра же раздобуду лист бумаги и напишу.

Ростовцева держали в подвале при комендатуре, в бывшей кладовой с намертво заложенным окном.

Здесь он провел ночь, а утром за ним пришли. Двое конвойных провели его через двор в дом напротив, и там, в комнате с печкой и портретом фюрера на стене, его ждали – сидел за столом человек в сером мундире без привычных армейских знаков различия. Перед ним лежала раскрытая папка.

– Фельдполицайкомиссар Хартман. Тайная полевая полиция. – Представившись, он кивнул на табурет. – Садитесь, Ростовцев. Разговор у нас будет долгий.

– Доброе утро, – хмуро поздоровался Дмитрий и сел.

– Итак. Ефрейтор Дмитрий Ростовцев, тысяча девятьсот четырнадцатого года рождения. Русский по национальности. Доброволец, состоите на службе германской армии. Начнём с боя у завода. Расскажите ещё раз, как погиб лейтенант Вебер.

– Я уже рассказывал. Дважды.

– Расскажите в третий.

– Лейтенант Вебер повёл взвод прочёсывать развалины. Русский снайпер открыл огонь. Мы понесли потери, залегли, лейтенант поднялся в атаку и был убит. После этого я скомандовал отход. Здесь нечего долго рассказывать.

– Вы, говорите, скомандовали. Вы не были там старшим по званию. – Хартман сделал пометку. – Рядовой состав показывает иначе: вы закричали «назад, все назад» и первым побежали. Взвод побежал за вами.

– Я вывел людей из‑под огня. Останься мы там, было бы потеряно всё подразделение.

– Это как посмотреть. Может быть, вы спасали подразделение. А можно расценить всё иначе – вы спровоцировали бегство перед противником. Для суда разница существенная. Идём дальше. Вернее, поговорим о том, что было раньше, немного до этого. Вы привели взвод к позиции противника, полагая, что там один стрелок. Выжившие показывают: выстрелы почти одновременно приходили с разных направлений. На месте боя, к слову, найдены русские гильзы в трёх разных точках.

– В этих развалинах русских гильз больше, чем камней, господин фельдполицайкомиссар. А что стрелок там был не один, я не знал. Что ж, знаю теперь. И ещё одно. Не я привёл взвод. Лейтенант Вебер, чьей фамилии я тоже не знал, потому что он не представился, когда появился в нашем укрытии… так вот он приказал прочесать район, а я сразу предупреждал его, что этого делать нельзя. При солдатах предупреждал. Спросите их.

– Спросим, – согласился Хартман и сделал ещё пометку. – Дальше. Где ваша винтовка, Ростовцев? Снайперское оружие, вверенное вам рейхом.

– Потеряно при отходе.

– Не потеряно, а вы его потеряли. – Хартман поднял глаза. – Снайперскую винтовку.

– Я в тот момент выбирал между винтовкой и собственной жизнью.

– Понимаю. – По его тону было никак не разобрать, что именно он понимает. – А теперь главное. Свидетели показывают, что до боя вы заявили офицеру, дословно: вы разуверились в германской военной системе. Было сказано?

– Было, – помолчав, ответил Ростовцев.

– Объяснитесь.

– Извольте. – Ростовцев выпрямился на табурете и смотрел сначала на Хартмана, но потом взгляд его соскользнул вниз, на бумаги, и за них зацепился. – Я пришёл к вам добровольцем, потому что верил в великую миссию освобождения. Мне сказали: Германия идёт освобождать мою страну от большевиков. Это было дело большое и нужное. Но то, что я здесь увидел, никак не вяжется с освобождением.

Хартман же смотрел на Ростовцева – на прилипшую ко лбу чёлку, на то, как он смотрит в никуда и как сжимает пальцы, сцепив руки на коленях.

– Поясните.

– Мне ничего пояснить. Я добавлю… Мой командир, кадровый офицер рейха, выставил под русский огонь сначала одного солдата, Рудольфа Фогеля. А потом собственных стрелков. Использовал нас не как квалифицированных стрелков, а как живую приманку, чтобы выследить Призрака.

Он осёкся. Сказано было уже больше, чем следовало. Да что там, и вовсе не нужно говорить свои мысли этому дознавателю, нужно было сказать только то, что тот счёл бы правильным, но Ростовцев теперь, выходит, не выдержал и выплеснул накипевшее.

– Продолжайте, – предложил Хартман.

Дмитрий покачал головой так, словно она вмиг стала очень тяжелой. Как говорила бабушка, пудовой.

– Мне больше нечего сказать.

– Отчего же. Вы ведь ещё историю вспоминали, при свидетелях. Про четырнадцатый год.

– Вспоминал, – не стал отпираться Ростовцев. – В четырнадцатом Германия объявила войну России. Двадцать восемь лет прошло, и Германия второй раз идёт войной на Россию. Наполеон тоже входил в неё в полной уверенности, что война уже выиграна. Чем кончилось, вы знаете.