Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 22
С часовыми все, оставался пулемётный расчёт. Двое, на первом этаже, в дальнем углу. К двоим подобраться незаметно — почти невозможно. Пришлось менять тактику.
Я снял с убитого часового каску, китель, ремень. Переоделся и, как смог, вытер лицо от сажи. Форма оказалась чуть широковата — фриц был откормлен получше меня. Кровью мышастый китель почти не заляпал, благодаря тому, что перед тем как резать горло, заставил его отклониться на спину. Подхватив фляжку в войлочном чехле, я, уже не скрываясь, потопал к пулемётчикам.
Появившись в проёме, встал так, чтобы лицо оставалось в тени, каска надвинута глубоко на глаза. Тянул вперед фляжку в трясущейся в руке, но там булькал совсем не шнапс. Закашлялся, смачно отрыгнул, будто спиртное просилось обратно. И, шатаясь, побрёл к пулемётчикам, опустив голову и прикрывая лицо рукой и продолжая громко кашлять.
— He, Schulz, bist du das? (Эй, Шульц, это ты?), — окликнул один из них. — Du bist total betrunken wie ein Schwein! (Да ты совсем нажрался, как свинья!)
Оба заржали. Я промычал в ответ невнятное и продолжал шататься, старательно уходя от проёма, и держа лицо вниз. Они принимали мой цирк за чистую монету. Пьяный камрад, нализавшийся шнапса, — дело привычное. Опытный разведчик заметил бы, что пьяный этот старательно избегает света, обходит пятна из проемов, но эти ребята были простые пулемётчики.
— Moment mal, das ist nicht Schulz… (погоди, это не Шульц), — хохотнул один из них.
Я пошатнулся в последний раз, будто спотыкаясь, ускорился, короткая, пьяная перебежка будто бы для удержания равновесия — и повис на ближнем. Тот машинально подхватил меня, как того Шульца, пытаясь удержать. Я протянул ему фляжку. Он машинально подхватил ее и сделал глубокий глоток. Прыснул, отшвырнув фляжку, яростно воскликнул.
— Was ist das⁈ — заглянул мне в лицо, и глаза его расширились, а рот открылся.
— Guten Abend, — тихо сказал я.
Придерживая фрица, нанес короткий сбоку удар ножом под рёбра, раз, другой. Он согнулся и повис на мне. Его напарник ещё не понял, что произошло, — он не видел ударов ножом, только заметил, да и то поздно, как камрад оседает, и смотрел на меня с недоумением. Я выпрямился и теперь повернулся к нему. Фашист, наконец, разглядел моё пятнистое, серое от сажи лицо. Ужас отразился в его глазах, но я не дал ему времени опомниться.
Удар ножом в горло, чуть ниже кадыка. Крикнуть он уже не смог. Я провернул нож, лезвие хрустнуло по хрящам. Вытащил нож, обтер его об форму немца, пока тот еще стоял. Черт, кровищи сколько, как с порося.
Снова подхватил и опустил тело на пол, прислушался. Храп снизу не прекратился. Никто там не проснулся. Четверо из семи — готовы. Осталось всего трое. Откапывать из подвала ребят я пока не спешил — лишний риск нашуметь.
Справлюсь сам.
Снял с пояса убитого пулемётчика гранату-«колотушку». Проверил трофейный автомат, убедился, что магазин нормально встал в шахту, а затвор взведён. И пошёл туда, где безмятежно сопели, будто в собственной усадьбе с видом на Рейн, дрыхнувшие фашисты.
Глава 10
Я тихо пробрался в дальний зал. Спят, с-суки… Один у стены, второй чуть поодаль, третий же развалился посередине, где место было поровнее и обломков меньше. Оружие они прислонили не дальше полуметра от себя, чтобы при случае дотянуться.
Резать ножом, перебегая от одного к другому, слишком рискованно. Я вскинул автомат и навёл ствол на ближнего. Палец лёг на спусковой крючок.
И тут в тёмном углу зашуршало!
Я резко перекинул ствол на звук. Палец чуть не выжал спуск — ещё чуток, и очередь прошила бы угол насквозь. Но из темноты донёсся еле слышный женский шёпот:
— Nicht schiessen… Nicht schiessen… (Не стреляйте…)
По-немецки умоляли, но даже я с базовым школьным немецким расслышал русский акцент, всё-таки твёрдые согласные и знакомую интонацию не спрячешь.
Из угла буквально выползла грязная девушка в лохмотьях, со слипшимися волосами и серым лицом. Видно, немцы оставили себе её из всех тех пленных, которыми прикрывались. Как прислугу или на потеху, — я не знал, но пока лежал на крыше, ничего такого не слышал. Может, не тронули ещё, а может, просто побрезговали.
— Свой, — шепнул я. — Свой, не бойся.
Она вжалась в стену и смотрела на меня круглыми от ужаса глазами. На мне немецкая каска, китель того Шульца и автомат — конечно, приняла за фрица, да и теперь боялась верить.
— Русский я, — прошептал я и приподнял каску. — Красноармеец. Тихо.
Она сглотнула. Губы тряслись, но глаза чуть оттаяли.
И тут один из спящих, услышав звуки, проснулся, дёрнулся и потянулся к автомату. Я отопнул оружие ногой в сторону, а уже вторым ударом сапога зарядил немцу в голову. Голова мотнулась, и он обмяк.
— Рота, подъем! — гаркнул я.
Что уж там, поздно пить «Боржоми». Двое других вскочили. Спросонья таращились, хлопали глазами и сразу дернулись было к винтовкам.
— Хенде хох! — рявкнул я, качнув стволом от одного к другому.
Геройство под дулом автомата у этих бравых вояк не в крови, под прицелом сделались покладистыми, как овечки и мигом вскинули руки.
— Hinlegen! (Лечь!) — выковырнул я из школьной памяти и добавил уже по-русски: — Мордой вниз!
Секунду они стояли, хлопая глазами, потом бухнулись на пол и распластались, как сказано.
Я обыскал одного, потом второго, а после повернулся к девушке.
— Тебя как зовут?
— Таня, — выдохнула она.
— Вот что, Таня. Поможешь мне их связать?
— Помогу, — проговорила она и впервые улыбнулась. Такая задача, кажется, после пережитого ужаса пришлась ей по душе.
Связали немцев их же амуницией: руки за спину, ноги вместе тоже примотали, узлы затянули так, чтобы не дёрнулись. Таня сноровисто помогала, будто всю жизнь вязала узлы на пленных. Один из фрицев даже заскулил — она, видно, слишком перетянула ему запястья. Таня, услышав жалобу, грозно зыркнула на него и затянула ещё туже. Молодец, девка.
Найденный у одного из них «парабеллум» я проверил и сунул Тане в руку.
— Умеешь?
— Нет, — сказала она, но обхватила рукоять обеими ладонями.
— Просто жми на спуск, если будут дёргаться. Я сейчас вернусь.
Пошёл к подвалу и принялся, наконец, разгребать нору, — доски, камни и кирпичный мусор. Через минуту лаз открылся.
— Ребята, это я, Скрипач. Не стреляйте.
Первым показался Ванька. Вылез, уставился на меня и так и попятился.
— Ёшь твою клёш, — выдохнул он. — Талреп мне в штафельницу. Скрипач, ну ты даешь. Я в тебя уже стрелять хотел. Ты прям натуральный фашист.
— Тише, — прошипел Потапов, вылезая следом. — Где немцы?
— Всё в порядке, товарищ лейтенант. Связанные лежат. Там, в зале.
— Как — лежат? — обалдел комзвода. — Все?
— Те, кто в живых остался.
Последним выбрался Кузьма — долго пыхтел и ворочался, но пролез.
Прошли мы в зал уже все вместе. На полу, распластавшись серыми тушками, лежали связанные немцы. Рядом стояла Таня и держала их на прицеле «парабеллума», стискивая рукоять грязными пальцами. Ствол чуток подрагивал, однако смотрел куда надо.
— А это ещё кто? — удивился Ванька.
— Помощница, — сказал я. — Эти гады её, оказывается, не отпустили с остальными. Знакомься, Таня. Это наш взвод.
— Здрасьте, — несмело пробормотала девушка.
— Погоди, Сотников, — Потапов оглядел зал, связанных немцев, девушку с пистолетом. — Ты что, сам всё это провернул? Один?
— Почему один? — улыбнулся я. — Танюша вот помогала.
Бойцы молча переводили взгляд с меня на Таню. Коровин крякнул и покачал головой. Кузьма присвистнул.
— Без единого, главное, выстрела, — озадаченно пробормотал сибиряк. — Чистая работа.
— Чтобы акула мою печёнку съела, — проговорил Ванька. — Ты это как, Скрипач?
— Повезло, — пожал я плечами. — Просто они квёлые были, шнапса нализались.
Трофеи собрали еще до рассвета. Арсенал вышел добрый: несколько автоматов МР-40, два пистолета, один я оставил себе, а вдобавок к захваченному ранее пулемёту MG-34 ещё два таких же. Один из них оказался на станке-треноге, с оптическим прицелом для ведения огня на дальние дистанции. Куда они собирались из него бить, пока непонятно — до наших-то позиций рукой подать. Может, рассчитывали отбросить нас куда дальше? Но в хозяйстве, как говорится, пригодится. Ещё нашлась стереотруба, уже вторая у нас, и плюс две катушки немецкого телефонного кабеля и опять-таки второй телефонный аппарат. Провод этот у фрицев был получше нашего, оболочка другая — резиновая, а не хлопковая и влагу не впитывала.