Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 227
– Подойди, сядь, Руди. Я перережу верёвку. – Он подождал и нахмурился. – Ну, что ты замер? Почему не подходишь? А‑а… Я понял. Думаешь, я тебя убью? За то, что ты сломал мне нос. Думаешь, я держу обиду? Да, признаюсь, в ту минуту я готов был тебя убить. Но это было до того, как Призрак сделал меня калекой… Теперь всё по‑другому. Сделаем так, Руди – я развяжу тебе руки, а ты вытащишь меня отсюда, из этой чёртовой норы, пока она не стала моей могилой. Дома меня ждёт невеста. Ты знаешь, что такое невеста? Откуда… ты никогда не смотрел на девушек. Ну, давай же, помоги мне. И знаешь… я тебе даже благодарен за этот нос. Может, потому я и выжил. Ведь это больно! Вот потому я не так рьяно выполнял приказы командира: больше к земле прижимался. Может, потому русский снайпер меня и не заметил сразу, а убил нашего железного оберст‑лейтенанта. Подойди. Сядь. И воды мне потом дашь. Наконец…
Рудольф подошёл и сел к нему спиной, подставив связанные запястья.
Одной рукой Мозер резал долго: шипел от боли при каждом нажиме, а верёвка поддавалась туго, лопалась жила за жилой. Потом разъехалось последнее волокно, и руки Рудольфа освободились.
Фогель поднялся одним движением, развернулся и в упор посмотрел на Мозера.
– Прощай, дорогой одноклассник Хайнц, – проговорил он. – Больше ты никогда не будешь меня задирать. Как в школе.
– Что?.. – Мозер сглотнул и крепче сжал нож в единственной целой руке. – Почему ты прощаешься? Ты хочешь меня бросить⁈ Фогель! Ты! Лживая крыса! Ты обещал вытащить меня отсюда! Ну же, помоги! Я освободил тебя! Я никому не скажу о подозрениях командира насчёт тебя! Ты сможешь вернуться на службу, ты…
Договорить Фогель ему не дал.
Его каска так и стояла у ящиков, куда её отставил Рейнгардт. Рудольф поднял её, перехватил обеими руками, размахнулся и стальным ободом вбил её Мозеру в переносицу. Сломанный нос хрустнул ещё раз. Мозер вытаращил глаза и сполз по стене.
– За что… – прохрипел он.
– За Татьяну, – холодно ответил Рудольф.
– За что?.. Какую Татьяну? Что ты несёшь?..
Удивительно, но от сильного удара сознания Мозер не потерял. То ли это был последний проблеск, то ли болевой шок уже давно держал его на своём пороге, и лишний удар ничего не изменил.
– Та девушка‑санитарка, – ответил Рудольф. – Которую ты подстрелил в «Доме на костях». Её зовут Татьяна.
Ужас сковал Мозера, и глаза его расширились до предела. Он всё понял. Разом, в одну секунду, у него состыковалось всё. И тот случай в Гумраке, когда Рудольф разбил его оптический прицел. И то, как Фогель всё время что‑то делал невпопад, отчего выходил вред всей группе. Выходит, командир подозревал его не зря. И не зря вообще взял его с собой: он с самого начала хотел использовать Фогеля наживкой, возвращать его в гарнизон не собирался. Фогель должен был умереть, стать приманкой для Призрака.
Только Призрак всех переиграл. А теперь Фогель их всех переиграл.
«А не Фогель ли и есть Призрак?»
Такой была последняя мысль Хайнца Мозера. А потом стальной обод каски проломил ему темя.
Рудольф бил, бил и бил. Он остановился лишь тогда, когда бить стало не по чему, и от головы врага осталось сплошное кровавое месиво.
В подвале стояла тишина. Рудольф выпрямился, тяжело дыша, и разжал пальцы. Каска глухо стукнула о земляной пол, питая его стекающей кровью.
Немцы отступили, оставив на полосе убитыми и ранеными больше половины взвода.
Отошли и мы. Соваться днём через развалины было опасно: после такого переполоха немцы могли выслать новых солдат. Мы укрылись в дальнем цеху, в бетонном закутке за станками, и переждали день: наблюдали, грызли сухари и считали патроны. А как стемнело, двинулись к своим и уже по глухой темноте вышли к позициям Курдюка.
– А ну, не стреляй! – крикнул я вполголоса, когда над бруствером качнулись сразу два ствола. – Свои!
– Ёшкин кот… – Из окопа на нас смотрел немолодой боец со шрамом через весь глаз, и глаз этот был закрыт напрочь. – Свои они… А я гляжу: немец идёт. Думал, показалось, на второй глаз ослеп. Потом думаю: может, языка ведут. А потом гляжу: винтовка‑то на немце наша, ещё и с прицелом. Хорошо, что ты по‑русски забалакал, мил человек, а то б стрельнул.
– Где комбат?
– У себя. – Он махнул рукой вдоль хода сообщения и ещё раз оглядел меня с головы до ног. – А ты чего это… в немецкой одёже‑то?
– Маскировка.
– А. Ну, понятно.
В командном пункте батальона было тесно, накурено и тепло. Курдюк поднял голову от карты, всмотрелся и хлопнул ладонью по столу.
– Мать вашу за ногу! Ну, Сотников, ты прямо на фашиста похож!
– Спасибо, товарищ лейтенант. Старался.
Он поднялся, крепко пожал мне руку и похлопал по плечу.
– Ну, рассказывай. Как там? Управились? Выстрелы мы слышали, переполох вы там знатный устроили. Разведка сказала, что навели шороху.
– Снайперская группа противника ликвидирована. Почти в полном составе.
– О, как! – Курдюк прищурился. – А почему почти?
– Их было пять человек. Один, возможно, выжил. Но основные силы точно уничтожены.
– Ты? Один их?..
– Помощники были. – Я кивнул на своих.
Гришка приосанился, Алия опустила глаза.
Про Рудольфа я умолчал. А ведь и он помогал мне: наблюдателя, наверняка самого опытного и бывалого из всей пятёрки, добил именно он. Может, и ещё кого записать на его счёт придётся, когда всё выяснится.
Как он там теперь? Выжил? Рудольф умный и хитрый. Тихоня тихоней, но, как говорится, в тихом омуте антифашисты водятся. Вывернется. Живучий. Да и не впервой ему выкручиваться.
Только где‑то в глубине души колола неприятная мысль. Тот первый немец, что вылез тогда из норы, был очень похож на Рудольфа. По фигуре, по очертаниям, по этой его журавлиной походке. И мне показалось тогда, что руки у него связаны за спиной. Я не стрелял. Он, вроде, успел залечь… Он ли это был? Может, и показалось. А может, и нет.
– Так. – Курдюк вернулся за стол. – Подробно всё напишете: где, кого и сколько. Мне ведь тоже докладывать: территория моя.
– Напишем. Только сперва перекусить бы и передохнуть.
– Это айн момент организуем… Севрюк!
Севрюком звался батальонный старшина, заведовавший у Курдюка всем хозяйством. Голос его отозвался откуда‑то из‑за блиндажа.
– Тут я, товарищ лейтенант!
– Накорми снайперов!
– Так остыло уже всё!
– Ёж твою вошь! Ну так оторвись от безделья и разогрей!
Но невидимый пока что для меня Севрюк не поддался:
– Так светомаскировка! Огонь жечь нельзя!
– А ты смекалку примени! И это… спирту им выдай.
– Для дезинфекции? – деловито поинтересовался голос.
– Для настроения!
– А. Ну, тогда разбавить можно?
– Я тебе разбавлю! Умный больно! Чистый давай, сами, если что, разбавят.
Нас накормили. Батальон Курдюка за эти дни заметно поредел, и нашей троице досталась даже отдельная землянка. Севрюк, ворча про светомаскировку, где‑то всё‑таки ухитрился разогреть котелок: в этот раз нам положили досыта гречки, правда, без тушёнки, но после суток на сухарях она пошла на «ура».
Мы с Гришкой налили по пятьдесят фронтовых. Алия от спирта отказалась и налила себе чаю.
– Ну, – сказал я, поднимая кружку. – Давайте. За нашу команду. За первые ваши победы.
– Да мы‑то что… – нахмурился Гришка. – Это ты их, товарищ снайпер. Основные силы все положил.
– Нет, Григорий. Вы хорошо помогли… И не последние это снайперы, к сожалению. Впереди у нас ещё много работы.
Сказал я это спокойно, а про себя подумал: до переломного момента здесь, в Сталинграде, оставалось уже немного. Только лёгкой прогулки никто нам не обещал. Боёв впереди было ещё море, тяжёлых и кровопролитных, и нашей снайперской группе в этих боях предстояло сказать своё слово.
Чокнулись. Выпили. Алия пригубила чай, нахмурилась и вдруг проговорила:
– Я сегодня убила своего десятого.