Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 228
И сразу погрустнела.
– Тю! – воскликнул Гришка. – Тебе что, немцев жаль? Это ж не люди. Зверьё.
– Нет. Нисколечко не жаль. И не снятся даже, – ровно ответила Алия. – Не в том дело.
– А чего тогда нос повесила?
– Я стреляю по простым солдатам…
– А, вот оно что! – Гришка хлопнул себя по колену. – Ты себя с ними, вроде как, в одном звании ощущаешь, да?
– Да нет же! – шикнула на него Алия. – Ничего ты не понял. Солдат приказ исполняет. Он подневольный. А мне их главного хочется подстрелить. Того, кто эти приказы отдаёт.
– Гитлера, что ли?
– Да ну тебя!
– Да шучу я, шучу.
– Будут вам ещё и главные, – заверил я, закусывая краюхой хлеба. – А в открытом бою и в простых солдат снайперу стрелять не зазорно. Даже нужно: мы нынче панику среди них посеяли, оттого и живы. Это на засадной охоте цель выбирают по чину. Так что вы оба молодцы. Учиться вам, конечно, ещё многому. Жаль, что учитесь прямо в бою, рискуя головой, но другого обучения у нас нет и не предвидится. Зато такое обучение самое быстрое и, так сказать, эффективное.
– Угу… – закивал Гришка, скребя ложкой по железной миске.
Алия разлила чаю всем. И тут Гришка вдруг полез за пазуху, достал округлую жестяную баночку и торжественно открыл. В баночке горкой лежали леденцы.
– Ого! – удивилась Алия. – Откуда у тебя?
– Монпансье! – важно заявил Гришка. – В разбитой столовой нашёл. Ранец там валялся немецкий, а в ранце – вот, жестянка. Ну не пропадать же добру.
– Я так давно не ела конфет…
– Так это тебе! Подарок!
– Мне?.. – Алия чуточку порозовела, но глаз не опускала, как раньше.
Гришка и сам смутился, кашлянул и торопливо поправился:
– Ну… то есть это на всех. Давайте к чаю.
– На всех, так на всех, – согласилась Алия, и в голосе её мне послышалась самая малость сожаления.
Гришка вздохнул, нахмурился и выставил баночку на середину стола.
А я улыбнулся.
– Грызите, молодёжь. Я сладкое не люблю. – И откусил от краюхи, прихлёбывая чай.
– Ха! Молодёжь! – хмыкнул Гришка. – А сам‑то, Алексей, какого возраста будешь? Нашего, небось, комсомольского?
– Ну так и я молодёжь, – улыбнулся я.
И мы все рассмеялись.
Посёлок Гумрак
Кюбельваген, лёгкий армейский вездеход с открытым верхом, затормозил у крыльца бывшей школы, в которой развернули госпиталь. За рулём сидел Отто Крюгер, адъютант полковника Лангенау. Сам Курт фон Лангенау выбрался из машины торопливо, ещё до того, как она толком остановилась.
Крюгер хотел было предостеречь командира, но промолчал: говорить что‑либо было бесполезно. Всю дорогу полковник велел гнать, и гнали они, невзирая ни на что. Ехать пришлось через кварталы, где на обочинах стояли щиты с нарисованными черепами: мины. А в развалинах, по слухам, постреливали. Полковник рвался сюда так, что выехал без дополнительной охраны, так что в машине сидел один солдат с карабином из комендантской команды да сам Отто за рулём. Случись что, отбиться они бы не сумели.
Крюгер достал платок и вытер взмокший лоб. За эту поездку он, кажется, постарел на год. До Гумрака добирались почти два часа: по прямой выходило недалеко, только прямой дороги давно не существовало, а кое‑где и дороги‑то не осталось вовсе. В одном месте едва не пропороли колесо о торчащую из завала арматуру, у Крюгера до сих пор так и звенело в ушах, как она проскрежетала по днищу.
– Где главный врач? – спросил с порога Лангенау.
Ефрейтор, дежуривший при входе, вытянулся и захлопал глазами: полковничьи погоны произвели на него впечатление. Чинов выше гауптмана здесь, в госпитале, давно не видали.
– Я повторяю вопрос. Где главный врач?
– Я… не знаю, господин оберст… – растерянно начал ефрейтор.
– Господин оберст! – послышался голос из глубины коридора.
К ним шёл человек в белом халате поверх мундира: немолодой, с седой бородкой и в круглых профессорских очках.
– Оберштабсарцт Виммер, главный врач госпиталя. Это я с вами связывался.
– Ведите.
Они прошли коридором, где пахло эфиром и йодом, мимо учебных классов, из которых доносились стоны, и только в конце его Виммер отворил дверь. Бывший ученический класс был разгорожен фанерными щитами, и за перегородкой помещалась крохотная отдельная палата: койка, табурет, штатив с капельницей.
На койке лежал человек. Лица его было не разобрать: голову охватывали бинты, закрывая правую половину до скулы. Рядом стоял штатив, и от стеклянного флакона трубка тянулась к игле в исколотой руке.
– Что с ним? – тихо спросил Лангенау. – Он будет жить?
– Пока не знаю, господин оберст. Он без сознания. – Виммер поправил очки. – Правый глаз потерян: пуля вошла в глазницу и погубила его сразу. Но дальше ему, если угодно, повезло: она прошла по касательной, вдоль стенки орбиты, и вышла у виска, навылет. Судя по ране, вещество мозга она не пробила.
– Тогда почему он без сознания?
– Потому что стенки глазницы раздроблены, и удар пришёлся по всему черепу. У него тяжёлый ушиб мозга. Возможно, внутричерепное кровоизлияние. Может очнуться сегодня. Может через несколько суток. А может не очнуться вовсе.
Лангенау стоял над койкой и смотрел на забинтованное лицо.
Это был Генрих Рейнгардт.
Друг его юности, товарищ по кадетскому корпусу, лучший стрелок из всех, кого Курт фон Лангенау знал за свою жизнь. Он лежал неподвижно, и дыхание его было поверхностным и редким.
– Что ему нужно, доктор? – глухо спросил Лангенау. – Говорите всё.
Ответ у Виммера, очевидно, был готов давно.
– Рентгеновские снимки черепа и хирург, который умеет работать с такими ранениями. Нужно понять, куда ушли костные осколки. Если они сместились внутрь или есть гематома, придётся вскрывать череп. Здесь я этого делать не стану: с животом или конечностью мои хирурги справятся, а с таким ранением головы нет. Ему нужен специальный хирургический госпиталь в тылу. Хотя бы за Доном. Лучше Харьков, если сумеете доставить быстро. А уже оттуда, после операции, его можно везти дальше, в Германию.
– Я добьюсь места на борту. Аэродром рядом, самолёты снабжения летают.
– Летают, – согласился Виммер, и в голосе его послышалась усталость. – Только загружают их не врачи. Сюда идёт груз, а обратно берут по спискам, и списки эти составляю не я. Я подавал на эвакуацию троих тяжёлых ещё на той неделе: двое умерли здесь, так и не дождавшись борта.
Лангенау весь будто осел и стал ниже.
– Неужели ничего нельзя сделать? Попробуйте провести операцию своими силами. Сколько нужно денег, людей или чего‑то ещё? Говорите.
– Мне ничего не нужно из того, что вы назвали… господин оберст. – Виммер посмотрел на него поверх очков. – Мне нужен опытный нейрохирург и рентген. А их здесь нет.
– Значит, будет борт. Его вы отправите первым же самолётом: я добьюсь места…
– Что ж. Тогда я обязан сказать вам и другое. – Виммер снял очки и потёр переносицу. – За перелёт я не ручаюсь. Он нестабилен: тряска ему опасна, а на высоте от нехватки кислорода отёк мозга может усилиться. Если повезёте самолётом, лететь придётся низко и как можно быстрее.
– А если он останется здесь?
– Если оставить всё как есть, риск ещё больше. Осколки в ране: через несколько дней мы можем получить нагноение, а за ним менингит или абсцесс. Тогда шансы упадут резко. И даже если он выживет, я не скажу вам, каким он проснётся. Возможна слабость, нарушения речи, памяти. При таком ранении обещать я не могу ничего. Возможно, это уже будет другой человек. Или же не человек вовсе – из тех, что и слова сказать уже не могут.
Лангенау молчал. За фанерной перегородкой стонали раненые.
– Сделайте так, чтобы он жил, доктор, – проговорил, наконец, полковник. – Остальное – моя забота. И готовьте его к перелёту, а списки и любые иные бумаги я беру на себя. И если он выживет, я ваш должник навеки. Я всё сделаю для вас.