Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 222

– До утра здесь оставаться нельзя, – говорил Рейнгардт. – К рассвету русский придумает что‑нибудь или сообщит своим, вызовет подкрепление. Одной гранаты в этот проём хватит на нас всех. Выходим немедленно. Но мы не побежим. Слушайте внимательно, господа, тут главное сработать быстро.

Он выдержал паузу.

– Как только Фогель выйдет, я бросаю следом дымовые гранаты: одну к входу и одну дальше, в сторону. Над выходом и вокруг встанет завеса. Единственная фигура, которая будет маячить в этом дыму, это длинный Фогель. Вы двое выскакиваете сразу за дымом, падаете по обе стороны от входа и смотрите. Когда снайпер выстрелит по фигуре, в темноте будет вспышка.

– Но вы же сами сказали, – Мозер запнулся, – что русские не стреляют в пленных…

– Это так, но даже Призрак теперь не увидит, что перед ним пленный. В дыму, ночью он разглядит одно: из норы вышел человек и куда‑то двинулся. Для него это будет означать всего лишь очередную легкую цель.

Мозер тихо выдохнул – ему вдруг стало жаль одноклассника. Но вслух Хайнц всё‑таки ничего не сказал.

– Дым закроет вспышку и нам, – негромко сказал Ростовцев.

– По краям завеса тоньше. Ляжете на флангах и будете смотреть не в пелену, а сквозь нее, на тёмное. Вспышку засечете, я уверен. – Рейнгардт помолчал. – Лучше плана у нас нет. Увидели выстрел – сразу ответный огонь, оба, потом, не меняя позиции, контрольный выстрел. Вы должны его зажать, даже если с первого раза не попадете. Мы не будем убегать от Призрака, господа. Мы устроим ему контрснайперский удар. Двойной и смертельный… это будет его последняя дуэль.

Мозер подался вперёд. После долгого ожидания сама мысль о том, что русский обязан будет выстрелить первым, заметно его оживила. И вот теперь даже на Фогеля стало вдруг плевать, он уже представлял кричащие заголовки газет: «Снайпер ефрейтор Хайнц Мозер одолел в поединке Призрака Сталинграда».

Ростовцев молчал. Он был постарше Мозера, повоевал подольше и вслух больше ничего не сказал, а про себя размышлял, представляя себе эту засаду будто бы со стороны, и не всё так выходило гладко, как в словах командира. Ведь снайпер мог попросту не выстрелить. А если и выстрелит, попробуй угадай, с какой он стороны и куда смотреть, чтобы засечь вспышку. Но командиру всё это было известно не хуже, чем ему, однако он, по всему видно, уверен в своем плане. И глядя на эти ровные плечи и холодный блеск глаз, Дмитрий немного успокоился. Их командир никогда не ошибался. Потому и дожил до такого возраста, до которого обычно действующие снайперы не дотягивают.

Всё сказанное слышал и Рудольф.

Он понял свою незавидную роль – снова живая мишень. И лихорадочно размышлял, как ему испортить этот план. Как дать понять Призраку: не стреляй, это я иду в дыму. Как? В голову пока ничего не приходило. Однако Рудольф был уверен, что придумает… пусть в последний момент, но придумает. Так у него часто случалось в последнее время.

Отказаться выходить? Он прикинул и это. Рейнгардт либо погонит его силой, либо решит вопрос здесь же. Пристрелит у стены, и свидетелей не найдётся: курсанты против своего наставника показаний не дадут. А если бы вдруг и дали, то, скорее всего, до того суда никто из них не доживёт: каких бы планов главный всей группы стрелков теперь ни строил, Призрак вряд ли выпустит их отсюда живыми.

Выхода не было. Почти безнадежно.

Он сглотнул вставший в горле комок и стиснул челюсти. Как же не хочется умирать. И как же хочется, чтобы все убийцы, кто сейчас находится в этом подвале, сдохли. Все до одного.

– Приготовиться! – скомандовал Рейнгардт.

Мозер всё‑таки подошёл к однокласснику. Тот стоял у стены со связанными руками и с глупой улыбкой.

– Не бойся, Рудольф. Ты улыбаешься… ты делаешь вид, что тебе не страшно… не волнуйся. Русские действительно не стреляют ни в санитаров, ни в пленных. В отличие от нас.

Сказал он это с неким превосходством, без всякого сожаления. Мол, те упускают стратегические возможности, а мы‑то уж верно никогда.

– Откуда тебе знать? – криво усмехнулся Рудольф.

– Видел. – Мозер пожал плечами.

– Что видел?

– У них и санитары бесстрашные, лезут под выстрелы, и мы их снимаем. Я сам одну такую у «Дома на костях» достал. Санитарку. Девушку, представляешь? У них санитары – женщины… Наверное, уже перевелись все мужчины, ведь фронт широк. Но рука у меня не дрогнула. Русских нужно убить всех… женщин, детей… Иначе однажды они завоюют весь мир. Теперь я в этом точно уверен.

– Что? – спросил Рудольф, и пальцы его за спиной похолодели. – В кого ты стрелял?

– А‑а! Тебе тоже это кажется странным? Говорю: у них санитары – женщины. – Мозер хохотнул. – Ты не веришь? Я сам видел, как попал в нее. Вертлявая такая была, я её подловил прямо там, в доме, который мы не можем до сих пор захватить. Вот и всадил в неё пулю.

– Убил?.. – голос Рудольфа стал вдруг сиплым, но Мозер этого не заметил.

– Может, убил, может, нет. Проверять я не ходил.

А в голове Рудольфа будто взорвалась граната.

Таня!!!

Всё остальное вмиг пропало. Подвал, Рейнгардт, скорый выход, растворился русский снайпер где‑то там в ночи – всё на какое‑то время исчезло. Таня была единственным санинструктором в том доме…. Путаницы быть не может. Хайнц стрелял в Таню.

Убил или нет⁈

Рудольф рванулся вперёд, шагнул почти вплотную и коротким движением ударил лбом Мозера в переносицу. Мозер отшатнулся к ящикам и схватился за нос. Между пальцев сразу пошла кровь.

– Ты!.. Ты что творишь⁈ – заорал он. – Да он совсем сумасшедший!

Ростовцев сгрёб Рудольфа сзади за плечи и, как куль, прижал к стене: со связанными руками тот и не сопротивлялся. Он стоял, тяжело дышал и смотрел на Мозера поверх его окровавленных пальцев.

– Что здесь происходит? – Рейнгардт шагнул к ним.

– Простите, господин оберст‑лейтенант. – Рудольф проговорил это мертвым голосом. – Это наши с ним прошлые недопонимания. Раз уж мне придётся выходить первым и рисковать жизнью, я решил припомнить ему всё разом. Он, бывало, обижал меня в школе. Такое, знаете, не забывается.

Рейнгардт несколько секунд смотрел на него молча. Потом перевёл взгляд на Мозера, зажимавшего разбитый нос, и снова на Рудольфа.

– Школьная обида. Разумеется. Потом объяснитесь, Фогель. Придумайте более правдоподобную версию… если вернётесь. А сейчас приготовьтесь выходить.

– Я вернусь, – беззвучно прошипел Рудольф, а в его взгляде плясали такие искры, что мог бы вспыхнуть хоть целый дом.

– Мозер, Ростовцев, внимание! – Рейнгардт взял винтовку наизготовку. – Фогель, вперёд.

И подтолкнул Рудольфа к выходу.

Первым шёл связанный, за ним двое снайперов, последним сам оберст‑лейтенант с винтовкой и с гранатой в руках.

Рудольф чуть замешкался… Тянул секунды, но это не помогло.

– Вперёд, Пиявка, – прогнусавил, не дыша, через нос Мозер и грубо толкнул Рудольфа в спину.

Нос у него распух и всё ещё кровил. За что его ударили, Хайнц Мозер искренне не понимал. Но тут же возненавидел одноклассника и теперь совершенно искренне желал ему скорейшей смерти от снайперской пули. Он уже не помнил, что час назад ещё раздумывал над тем, как бы выгородить его.

От толчка Рудольф упал, не удержался, но сумел провернуться и завалиться на бок: со связанными за спиной руками это оказалось непросто, а всё‑таки падать лицом было нельзя.

– Поднимите его, – прошипел Рейнгардт. – И не шуметь.

Рудольфа вздернули на ноги и вытолкнули за дерюгу, наружу.

Первым его желанием было побежать. В темноту, к развалинам, прочь. Только бежать было никак нельзя: если он побежит, Призрак среагирует на движение и нажмёт на спуск раньше, чем успеет рассмотреть, что это именно он. Нет. Нужно было стоять. Стоять вытянувшись, выпрямившись во весь свой длинный рост, вытянув шею, не прячась: пусть узнает по очертаниям. Пусть узнает.