Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 220

Наконец, немец, а это был фриц, судя по камуфляжу, распрямился в полный рост и повёл плечами, разминая спину. В полумраке я разглядел силуэт: мешковатая пятнистая куртка, ломающая очертания, за плечом винтовка. И над стволом винтовки чёрным горбиком торчал силуэт оптического прицела.

Снайпер! Чёрт побери, это совершенно точно снайпер.

Один из группы: отлежал день в норе, дождался темноты и теперь, никого уже толком не опасаясь, в полный рост уходил к своим отсыпаться и докладывать. До него было шагов сто, может, чуть меньше.

Я схватил «Светку», поймал силуэт в прицел и быстро довернул барабан дальности, выставляя поправку на дистанцию выстрела. Подвёл перекрестие к тёмному силуэту, и вот тут выручила луна: ночь для снайпера время глухое, в оптику наплывает чернота, но при такой луне силуэт читался ясно. Грудь и голова шли поверх серебристой осыпи, темнее тёмного. На ста шагах по такой цели я не мог промахнуться.

Палец лёг на спуск и начал выбирать свободный ход. Курку оставалось сорваться с шептала и ударить по ударнику.

И тут мне в голову пришла интересная мысль.

Я придержал палец, и перекрестие поползло вниз: с головы на грудь, с груди на живот, ниже. И остановилось на голени.

Я отстегнул магазин. Медленно, глуша ладонью лязг, отвёл затвор и вынул из патронника боевой патрон. Из нагрудного кармашка, где он лежал отдельно ото всех, я достал другой: из тех, особых, что я снаряжал сам.

Возни с ними в своё время вышло порядочно. Пуля в нашем патроне сидит в дульце гильзы туго, обжата насмерть, и выдернуть её без станка – работа для терпеливых. Я приспособил под это дело деревянный брусок с пропиленным желобком да трофейные пассатижи, и то первые две гильзы загубил вчистую, пока не приноровился. Со снаряжением было проще: отсыпать часть навески пороха, всадить пулю на место и обжать дульце по кругу. На третьем патроне дело пошло. Бой этих патронов я знал, пристрелялся к ним. И поправку под сотню шагов помнил назубок.

Для чего они мне такие слабые патроны, я тогда объяснять никому не стал.

Магазин теперь пристегивать не стал: на ослабленной пороховой навеске автоматика СВТ могла и не сработать, а недозакрытый затвор мне был ни к чему. Перезарядки нынче и не понадобится. Особый патрон я уложил в патронник и затвор дослал ладонью, почти без щелчка.

Готово. Прицелился.

Перекрестие лежало на ноге: немец как раз стоял вполоборота, осматривался, будто чувствовал, что я рядом.

– Считай, что тебе пока повезло, фриц, – одними губами шепнул я.

Севернее, у заводов, раскатами ворочался ночной бой: артиллерия долбила сериями, разрыв за разрывом, иногда случались паузы на перезарядку. Я дождался новой серии и на втором разрыве дожал спуск.

Бах!

Выстрел мой утонул в грохоте: он и без того вышел глуше обычного, с сипотцой, будто стреляли за версту, а серия разрывов скрыла его начисто. Нога под немцем подломилась, и он рухнул на осыпь, забился, перевалился через гребень и уполз за наслоение битого кирпича. Оттуда, из‑за гребня, до меня доносился теперь сдавленный, сквозь зубы, вой.

Готов! Добивать его я не стал.

Стреляную гильзу автоматика всё же выплюнула: навеску я рассчитал впритык. Я примкнул магазин, дослал боевой патрон и, не уходя с позиции, остался лежать, слушая ночь. Она только начиналась. Дальше таилось самое интересное.

Обер‑ефрейтор Лотар Кесслер дождался темноты, честно вылежав в собственноручно обустроенном укрытии до последней светлой минуты.

День в лёжке прошел впустую: русская сторона молчала, снайпер так и не объявился, лишь слышны были у четырехэтажного дома какие‑то выстрелы и возня, но то был сектор Мозера.

Кесслер по старой привычке записывал в журнал всё, что наблюдал, даже если это сейчас казалось пустяком и глупостью. Он подмечал обстановку и запоминал все до мельчайших подробностей, чтобы, когда появится Призрак, можно было его разглядеть, даже если тот всего лишь сдвинет камешек или согнет сухую травинку.

Но вот стемнело. Теперь следовало возвращаться в их временное расположение. Кесслер сдвинул рогожу, поднялся на колено и ещё с минуту слушал ночь, осматривая свой маршрут уже с чуть большей высоты. Вокруг было тихо: луна, длинные тени, дальний бой у заводов, где разрывы шли сериями, с паузами. До русских неблизко, и после целого дня неподвижности цепкая осторожность понемногу отпускала. Кесслер поднялся в рост, размял спину, хотел привычно закурить в кулак, но всё‑таки снайперская бдительность взяла верх, и он не спеша двинулся к своим. Потом вдруг почувствовал спиной на себе взгляд. Остановился, обернулся. Какая глупость, здесь никого нет, подумал Кесслер, однако стал прислушиваться и…

Ногу вдруг обожгло.

Удар пришёлся в голень, резкий и тупой разом, будто кто‑то с размаху ударил по ней железным прутом.

Нога подломилась, и Кесслер рухнул на осыпь, перекатился через гребень, сжался за наслоением битого кирпича и замер, вслушиваясь.

Первая мысль была: а ведь это снайпер!..

Он лежал, стиснув зубы, и ждал второго выстрела. Но его всё не было. Вокруг та же ночь: луна, тени, разрывы там, севернее. Самого выстрела он тоже не слышал: в ту секунду как раз молотила батарея.

– Господи! – прошептал немецкий снайпер. – Я жив… Я жив!

Кесслер отполз в сторону и занялся раной.

Он распорол штанину ножом и ощупал голень. Кровь шла, но толчками не била. Входное отверстие было крупнее пистолетной пули, выходного он не нашёл: значит, пуля осталась в ноге. Кость, судя по всему, уцелела: пальцы в сапоге слушались, и на ступню даже можно было осторожно опереться.

Кесслер слишком давно стрелял, чтобы не задуматься, отчего винтовочная пуля осталась сидеть в мягких тканях, а не прошла навылет. Это, очевидно, была шальная пуля: срикошетила где‑то в полете, от бетона или железа, потеряла силу и достала до него уже на излёте. В развалинах такое случалось постоянно. Шальная, именно так. Дура‑пуля, пущенная кем‑то за тридевять земель, отскочила от какой‑нибудь стены и нашла в целом Сталинграде именно его голень.

«Чёрт. Ну и угораздило», – с досадой подумал Кесслер и достал перевязочный пакет.

Он наложил подушечку на рану, туго обмотал голень, затянул концы бинта и ещё раз проверил стопу. Пальцы слушались. Жить можно.

Повезло! Или не повезло? Конечно, повезло! – сам себе кивнул Кесслер.

Дальше он пополз, на всякий случай не вставая: от укрытия к укрытию, волоча ногу, выбрался с открытого места, а в развалинах подобрал длинную обломанную рейку. Опираясь на неё, как на посох, Кесслер поднялся и заковылял к расположению группы.

Дорога, на которой днём он уложился бы в четверть часа, съела теперь у него добрый час.

В подвал он спустился, цепляясь за стену, и первым, что увидел в свете керосиновой лампы, был связанный Фогель в дальнем углу. Удивляться Кесслер не стал: сил у него хватало ровно на то, чтобы стоять.

– Какого чёрта, Кесслер! – Рейнгардт шагнул ему навстречу, встав с ящика. – Где вы ходите? Был приказ: с темнотой все в расположении. Что с вашей ногой?

– Пуля, господин оберст‑лейтенант. – Кесслер тяжело опустился на ящик и вытянул перебинтованную ногу. – Сидит в голени. Судя по всему, рикошет. Шальная.

Стало очень тихо. Мозер замер с подсумком в руках. Ростовцев уставился на сослуживца, но не сказал ни слова, зная, что сейчас продолжит говорить командир.

– Где это случилось? – спросил Рейнгардт.

– У южной осыпи, на выходе с лёжки.

– Выстрел слышали?

– Нет. На севере в тот момент била артиллерия.

– Второго выстрела не было?

– Нет, герр оберст‑лейтенант.

– Вас ранили в ногу, – Рейнгардт сверлил его взглядом. – И дали встать, перевязаться и уйти.

– Там никого не было, это случайная пуля… – Кесслер почувствовал, как нарастает в душе раздражение. – Или стрелок промахнулся, так как был очень далеко. Да и ночь…