Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 219

Унтер‑фельдфебель стоял и стискивал челюсти, шепча единственный вопрос:

– Куда он делся? Здесь негде укрыться… мы же все обыскали…

Пока всё то слегка прореженное отделение, что здесь объявилось, рыскало по окрестным развалинам, я лежал в тесном закутке под маршем лестницы черного входа, в мёртвом кармане, который обвал отрезал от остального дома, и слушал, как немцы перекликаются снаружи, как ругается их главный. Слушал и переводил дух.

Теперь, когда всё удалось, можно было признаться самому себе: затея была опасная и буквально висела на волоске. Однако другого выхода у меня попросту не было.

Задумку я сложил ещё наверху, когда стоял над третьим убитым, чётко понимая: уходить из дома надо обязательно, а скрыться при этом совершенно некуда. Снаружи ждало отделение с пулемётом, на полосе лежали снайперы, и любой мой шаг далеко за порог, какую бы сторону света я ни выбрал, закончился бы одинаково плачевно. Значит, выйти из дома должен был не я, а другой человек. А потом вернуться сюда же… здесь будет безопаснее всего, потому что в том же месте искать они не будут. Ну а если и заглянут ещё раз, то вряд ли тщательно обойдут всё.

Дальше я сделал вот что.

Форму снял с того, третьего, которого встретил штыком: дыра на груди шинели и кровь вокруг неё годились для моей роли лучше всякого грима. Труп же одел в свою лохматую накидку и усадил в нишу первого этажа: гостям полагалась встреча с хозяином, и чем страшнее он будет выглядеть с первого взгляда, тем лучше.

Оставалась «Светка», и вот с ней выходить было нельзя: немецкий солдат с русской самозарядкой, да ещё с оптикой, заметен издали. Только и расставаться с ней насовсем я не собирался. А потому запеленал её в кусок дерюги, заткнул дульный срез тряпицей, уложил в пролом на первом этаже и тщательно присыпал. И только потом вышел наружу – «умирать».

Роль была короткая: показаться, просипеть по‑немецки одно слово, будто из последних сил, потом махнуть на дом и убраться за угол. Торопиться было нельзя, а всё‑таки следовало сделать это быстро, пока кто‑нибудь не разглядел лицо под опущенной на глаза каской. За углом я повалился на осыпь, выставив сапоги на общее обозрение: лежачая фигура успокаивает, лежачего никто не торопится проверять, пока есть другая опасность. А едва топот втянулся в пролом, я перекатился дальше, за выступ стены, и пополз вдоль торца дома, прижимаясь к самому цоколю. Вставать было нельзя даже на четвереньки: где‑то на полосе могли ещё лежать в засаде остальные снайперы.

Их было пятеро, и если даже Семён ошибся и счёл одним из снайперов Рудольфа, всё равно забывать про эту группу было никак нельзя.

Пролом этот я приглядел заранее, ещё в первый день, когда мы с Гришкой и Алиёй пересчитывали здешние лазы: нашлась хорошая отдушина. Я протиснулся в неё, обдирая чужую шинель, свалился на битое стекло с внутренней стороны и затих. Пока я полз да протискивался, в доме гулко прогрохотала очередь: судя по всему, их унтер из автомата расстрелял «другого меня» в упор. Не повезло лохматому.

А после раздались крики и топот. Судя по звукам, немцы спешно покинули дом. Я же достал «Светку». Обрадовался, что держу ее снова, будто успел соскучиться. Стряхнул с дерюги пыль, проверил дульный срез, оттянул затвор – все чисто. И, повесив винтовку за спину, почувствовал, что с ней и дышалось ровнее. А потом спрятался под маршем чёрной лестницы.

Через некоторое время немцы вернулись к дому. Снаружи до меня долетали крики, ругань и скрип обломков под сапогами. Не нашли они никого, а дом тщательно обыскать не догадались, потому что возвращаться в такое место станет только тот, кто со смертью на «ты».

Ну, я и вернулся. Ведь я Призрак.

Оставалось дождаться темноты и уйти. Но тут я услышал, что немцы всё‑таки вошли в дом. Напрягся, вжался в свой закуток, взяв на прицел единственный подход. Но шли они не искать: потоптались у входа, посветили фонариками. Потом заскрипели ступени главной лестницы и послышалась возня: это выносили тела своих. А после ушли.

Когда всё стихло, я выждал ещё с полчаса и выбрался из укрытия. Размялся и огляделся.

Накидка моя валялась у ниши, и я присел над ней на корточки. Жалко было до смешного: сам кроил, сам вязал лоскуты, а теперь очередь почти в упор местами разодрала её в клочья, и вся она отяжелела от чужой крови. Я оставил её лежать. В ближайшее время следовало раздобыть замену: у иных немецких стрелков я уже видал справные пятнистые накидки. Вот бы снять с одного такого! За чем, собственно, дело стало? Постараюсь добыть.

Ужин мой вышел скудный и чрезвычайно короткий. Тушёнку мы ещё вчера всю скормили детишкам, и я о том ничуть не жалел. Оставался последний сухарь, и я разгрыз его до крошки, запив двумя глотками из фляги: воды тоже оставалось на донышке. Голод тянул под ложечкой, в горле першило от гари, и по всему выходило, что трудности мои только начинаются. Только охоту я бросать не собирался. Наблюдателя у снайперов я уже на тот свет отправил. Теперь подходила очередь стрелков. С ними, конечно, будет куда сложнее.

Я забился в самый тёмный угол, положил на колени винтовку и стал ждать темноты.

Стемнело, как и бывает в конце октября, рано. Дом нужно было оставить: эту позицию немцы теперь знали, и держаться за неё дальше мог только желающий своей смерти безумец. Новый квадрат, куда отправлюсь, я выбрал по памяти, по нашей карте: развалины котельной, на полкилометра южнее, с хорошим сектором обстрела на немецкие позиции.

Перед уходом я подошёл к простенку, где висел довоенный плакат: «Уходя, гасите свет!», отогнул его нижний угол и угольком вывел на обороте номер квадрата. Подумал и приписал через запятую второй, соседний квадрат. Мало ли: приду, а мне там не понравится. Гришка поймёт, а чужому эти цифры без нашей самодельной сетки на карте не скажут ничего. Разровняв угол, я выбрался из дома.

Ночь выдалась относительно светлая. Поднявшийся ветер сдул висевшую гарь, и небо прояснилось, заморгало звездами.

Видимость отличная, но вот для продвижения по тылам такая ночь была не особо хороша: меня видно так же прекрасно, как и врага мне.

Поэтому шёл я по методике, как учили ещё в той моей жизни. Мы звали это «сто на десять»: сто метров ногами, десять минут глазами и ушами. Прежде чем сделать первый шаг, ты лежишь и разбираешь весь видимый маршрут, метров на триста вперёд: каждую тень, каждый лаз, каждое место, где будешь падать, если начнётся. Потом идёшь свой отрезок, где в три погибели, где ползком, и снова ложишься. И снова: наблюдение, десять минут тишины, даже если ничего не происходит и кажется, что ты здесь абсолютно один. Все одно, замерев, наблюдаешь и ждешь. Медленно, конечно, получается двигаться так, зато в засаду не попадешь по‑глупому.

Первый отрезок я прошёл чисто, второй тоже.

На третьем лежал за обломком стены, дожидаясь, пока луна затянется хоть каким‑то облачком, и вёл биноклем по своему маршруту. В сумерках через него видно лучше, чем невооружённым глазом: крупные объективы собирали чуть больше света, чем глаз, и там, где без оптики виднелись только серые пятна, и проступали разве что контуры стен, провалы окон, я умудрился разглядеть детали. Конечно, все равно картина была без дневной резкости, тусклой, но для наблюдения и это вполне годилось.

Груды щебня, косой остов забора, кирпичная осыпь под обломком цеховой стены. Всё стояло мёртвое и давно уже привычное глазу. И вдруг осыпь шевельнулась. Сначала, я думал, что мне показалось.

Замер с биноклем у глаз. И вот целый пласт кирпичной крошки приподнялся и съехал вбок: под серой рогожей, присыпанной осколками, открылась лёжка, и из лёжки поднялся человек. Будто бес из преисподней выполз. Я даже опешил.

Поднялся он не сразу во весь рост. Сначала встал на колено, замер и долго водил головой, слушая ночь. Я лежал не дыша. Этот человек отсидел в норе весь день, и мой маршрут проходил в полусотне шагов от неё: если бы не моя тактика передвижения, встреча была бы неизбежна. По спине у меня тянуло холодом. Вышел прямо на стрелка… И перехитрил его…