Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 218

– Я ни разу не видел его даже издали, господин оберст‑лейтенант. – Рудольф пожал плечами. – Откровенно говоря, я считаю его выдумкой. Солдатам нужен кто‑то, на кого можно списать любую неудачу. Половина этих историй – преувеличение, и я…

– Молчать!

Рудольф покорно замолчал, а Рейнгардт поднялся. Рудольф стоял, вытянувшись, и слушал.

– Всё это очень странно, Фогель, – сказал оберст‑лейтенант.

– Что именно?

– Я видел, как вы ползли, когда шли за Хаасом. Я смотрел на вас в бинокль. Вы ползли так, словно хотели, чтобы вас заметили: задирали таз, как новобранец на полевых учениях.

– Я просто плохо умею ползать, господин оберст‑лейтенант. Это, можно сказать, моя беда.

– Вот как? Мы это проверим. – Рейнгардт остановился перед ним. – А пока сдайте оружие.

И вот тут у Рудольфа внутри разом оборвалось.

Он понял: если сейчас сдаст оружие, назад дороги уже не будет. Рейнгардт взял след и уже не отпустит. Он осмотрит тело, он проверит воронки, он заставит его ползать и будет копать, пока не вытянет всё, звено за звеном. Этот человек находил снайперов там, где их не находил никто. Рядового с наспех придуманной легендой он расколет за один допрос.

Оставалось одно. Убить Рейнгардта. Здесь и сейчас, пока они в подвале одни.

– Да, господин оберст‑лейтенант, – так же покорно сказал Рудольф и потянул карабин с плеча.

Он снимал его медленно, держа обеими руками. А потом вдруг резко, всем корпусом, довернул ствол на Рейнгардта.

Дальнейшее заняло, наверное, полсекунды.

Рейнгардт будто ждал. Он даже не вытащил пистолет, он просто шагнул вперёд и вбок, уйдя с линии выстрела и одним рывком сократив дистанцию, и тут же левой ладонью отбил ствол к стене, а правым кулаком ударил Рудольфа в челюсть.

Удар был поставленный и точно выверенный. В голове у Рудольфа вспыхнули разом тысячи лампочек, ноги его подломились, и спиной он так ударился о пол подвала, что едва дух не вышибло. Карабин загремел где‑то в стороне.

Сквозь звон в ушах Рудольф успел подумать ясно и горько: как же он ошибся. Играть роль надо было до конца, до последней возможности. Рейнгардт – матёрый волк, такого в лоб взять нельзя. Если уж стрелять, то стрелять надо было сразу, с порога, едва откинув занавеску. Да и то… Он мог увернуться, уйти… Нет, люди так, конечно, не умеют. Но отчего‑то именно сейчас, лёжа на полу, Рудольф Фогель был твёрдо уверен: этот увернулся бы и от уже летящей пули.

Он попытался подняться, но сапог ударил его в голову, и в глазах потемнело снова. Дальше Рудольф уже только чувствовал, как его перевернули вниз лицом. Колено уперлось между лопаток, и запястья за спиной стянула веревка.

Когда темнота в глазах поредела, Рудольф лежал щекой на земляном полу, а Рейнгардт сидел на своём ящике и смотрел на него сверху, с завидным спокойствием.

И Рудольф снова стал играть.

– Господин оберст‑лейтенант… – просипел он, старательно мешая в голосе обиду и недоумение. – Я не понимаю. Что происходит? Я задержан?

– Не стройте из себя дурака, Фогель. Вы только что хотели в меня выстрелить.

– Нет! Как вы могли такое подумать! Я передавал вам оружие…

– Вот как. Стволом мне в грудь и с досланным патроном.

– Я растерялся, господин оберст‑лейтенант! Я торопился с докладом, я сделал большой крюк и не был так уверен, что вас найду, потому что был потрясён гибелью фельдфебеля! Но я ни в чём не виноват! – Голос Рудольфа зазвенел такой искренностью, что он сам почти поверил себе. – Вы найдёте тело фельдфебеля Хааса, осмотрите его и убедитесь, что каждое моё слово – правда! Военно‑полевому суду нужны доказательства, а не предположения! Я солдат рейха, я люблю Германию, я воюю за неё! Я сегодня рисковал жизнью, чтобы вынести с полосы нашего Бруно Хааса!

Говорил Рудольф горячо и убедительно, и на один короткий миг ему почудилось, что Рейнгардт заколебался: что‑то дрогнуло в жёстком лице, какая‑то тень прошла. А потом оберст‑лейтенант твердо проговорил:

– С вами разберётся военно‑полевой суд, Фогель. Подозрений у меня накопилось достаточно.

«Суд, – подумал Рудольф, и ему пришлось прикусить разбитую губу, чтобы сдержать улыбку. – Он сказал: суд. Он почти раскусил меня, этот страшный человек, он поймал меня с оружием в руках, и при всём этом он верит в свой полевой суд. Он не будет казнить меня здесь, в подвале, выстрелом в лоб. Он отправит меня в комендатуру. Значит, шанс есть».

А вслух он сказал совсем другое. Он приподнял голову от пола, посмотрел на Рейнгардта снизу вверх честными глазами и отчеканил:

– Я готов предстать перед судом, господин оберст‑лейтенант, и я докажу свою невиновность.

Глава 19

Густав Райман, развернувшись к подошедшему пулемётчику, рявкнул:

– Куда он делся⁈ Ты видел, куда он пошёл⁈ Тот, кто вышел из дома, был не Адлер, черт возьми!.

– За угол он пошёл, господин унтер‑фельдфебель! – вытянулся пулемётчик. – Больше никуда! Я на вход смотрел, как приказано, а он за угол ушёл, и всё!

– В сторону цехов, в развалины кто‑нибудь уходил⁈ – продолжал разоряться тот.

Горячая злость и леденящий страх наполняли его одновременно, два этих чувства будто тянули его каждое в свою сторону, и оттого он никак не мог собраться и говорить спокойно.

– Нет! Та сторона у меня вся на виду, я бы увидел! Только за угол дома!

Райман стоял у пустого угла, смотрел на осыпь и чувствовал, как у него холодеет под воротником. Пять минут назад здесь лежал человек в шинели с дырой в груди, который к этому времени, казалось, мог уже и истечь кровью, но нет, он оказался даже не ранен. Из дома он вышел нагло у всех на глазах, а теперь прятался где‑то в развалинах за домом, где были обгорелые коробки цехов, груды кирпича и чёрные норы подвалов.

– Слушать меня! – Райман развернулся к отделению. – Он в форме Адлера! Он здоров, скорее всего, вооружён только пистолетом и ушёл недавно, а значит, далеко уйти он не успел! Прочесать развалины, каждый угол, каждый подвал!

Солдаты Раймана, пригибаясь, с карабинами наперевес стали прочесывать развалины, начиная от угла дома. Смелости у них заметно поубавилось, это было видно по их движениям. Они заглядывали за каждый простенок так, будто страшный враг неминуемо ждал их именно там. В провалы спускались по двое, а третий всегда страховал наверху с оружием наготове. Они постоянно окликали друг друга, делая это чаще, чем требовалось, при этом, как ни старались, голоса их звучали заметно громче обычного.

Час назад эти люди вошли бы в любые развалины здесь, в своём же тылу, без всякой оглядки. Но теперь все изменилось.

Они обыскали цеха и подвалы, но ничего не нашли.

– Господин унтер‑фельдфебель… – солдат, докладывавший Райману, смотрел куда‑то мимо его плеча. – Никого нет. И следов нигде нет. Как… как испарился.

– Испарился, – процедил Райман. – Люди не испаряются, Мюллер.

– Вы правы, но его нет, – солдат отвёл глаза.

И тут Раймана прорвало.

– Остолопы! – рявкнул он. – Слепые болваны! Один человек! Один! Вырезал бесшумно троих, обвёл вокруг пальца целое отделение и ушёл у вас из‑под носа! Да вас всех за такое в штрафной батальон, до последнего человека! Искать! Искать, пока я не прикажу остановиться!

Он орал и брызгал слюной, и солдаты суетились под его окриками, так что со стороны могло показаться, что унтер‑фельдфебель Райман вне себя от злости на своих людей.

Он и был вне себя. Только злость его была направлена вовсе не на солдат, а на самого себя. Это он, Райман, послал в дом троих вместо того, чтобы сразу взять слишком крупное здание в кольцо и прочесать его всем отделением. Это он поверил переодетому диверсанту, притворившемуся раненным. Противник заставил его играть по своим правилам, а сам так и остался невидимым. И если он сейчас откуда‑нибудь наблюдал за ними, то смотрел он не на рядовых, а на самого Раймана и, наверное, улыбался.