Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 214

И Рудольфу стало спокойнее… Он почему‑то был уверен, что Призрак непременно сообразит и точно узнает его. И вот теперь нужно найти фельдфебеля. Рудольф, посмотрев вниз, совсем близко обнаружил кровь. Дорожка из капель вела резко в сторону. Туда, в щель, которую образовывала вздыбленная плита.

И услышал лязг затвора из этой щели.

– Это я! – Рудольф вжался в землю. – Рядовой Фогель! Господин оберст‑лейтенант послал за вами!

Ствол опустили.

– Фогель?.. – В голосе послышалось удивление. – Как же снайпер тебя пропустил… Ладно. Живо сюда, в укрытие.

Рудольф заполз в щель. В глубине он разглядел серое, в бисере пота лицо Хааса. Глаза фельдфебеля то и дело закатывались, он смаргивал, ловил Рудольфа взглядом и снова будто уплывал. Правое плечо всё в набрякшей бурой повязке, и рука лежала неподвижно, будто протез.

– Фогель, – просипел Хаас. – Из всех людей на этой войне за мной прислали Фогеля. Бесполезный ты человек, Фогель.

И его прорвало.

Всю жизнь Бруно Хаас был спокоен. В грязи и в боях, в окопах с мертвецами, в госпиталях и отступлениях он был спокоен, и птенцы Рейнгардта считали его самым невозмутимым человеком во всем Вермахте. Таким, у которого вместо крови холодная ключевая вода. Но всякая выдержка стоит сил, а свои силы он оставил здесь, вместе с вытекающей кровью. И теперь, когда смерть маячила на пороге, он разом выплеснул весь застоявшийся за утро ужас и всю злость, накопленную за жизнь. Всё, всё выплеснул на Фогеля.

Рудольф молча выслушал проклятия и стенания. А потом невозмутимо проговорил, будто поменялся характерами с фельдфебелем:

– Полегче, Бруно… Вам следует научиться выдержке… Вы на войне, а не в портовом кабаке.

Бруно опешил, но собрался с силами, будто наглые слова рядового его немного отрезвили, и стал торопливо говорить.

– Теперь послушай меня, Фогель, и не перебивай. Снайпер в том доме. В высоком, четырёхэтажном. Это нужно срочно передать господину оберст‑лейтенанту. Ты понял меня? Срочно.

Рудольф тут же решил, что нужно всё сделать по‑своему, и ответил:

– Но я пришёл за вами. Спасти вас. Меня послал господин оберст‑лейтенант…

– Ты оглох? – Хаас скрипнул зубами. – Рану я перевязал, до темноты со мной ничего не сделается. А вдвоём мы отсюда незаметно не уползём. Снайпер, скорее всего, того и ждёт: когда ты потащишь меня. Двоих убрать… Потому только и пропустил, вот этой кровью своей клянусь. Пролитой и что во мне осталась. А ты… ты пойдёшь один. И другим путём. Смотри.

Здоровой рукой он ткнул в дальний, глухой конец укрытия.

– Вот здесь можно выбраться, если немного прокопать. Я бы и сам прокопал, да сил уже нет, и рука одна. Прокопаешь, выползешь с обратной стороны этой чёртовой норы, там мёртвая зона. Дальше сделаешь крюк. Дольше выйдет, зато живым. Доберёшься до командира и доложишь: Призрак в том доме. Пусть поднимает всех. Пусть наши стрелки берут дом под прицел, каждый проём, все четыре стены. Пусть переносят на него всё свое внимание. Это важно, Фогель. Важнее нас с тобой. Такое ты можешь понять?

– Почему вы решили, что это… что это именно Призрак? – словно не слыша главного, тихо спросил Рудольф.

– Потому что он выстрелил из ниоткуда. – Хаас переждал накат боли и продолжил, с силой выговаривая слова. – Я очень внимательно осмотрел все окна того дома. Все до единого, тщательно. Мой глаз невозможно обмануть, Фогель. А он обманул. Он бил из самой глубины комнаты, из черноты, и вспышку его видел один я. Так стреляют только мастера. Так стреляет он. И никто кроме нас с тобой не знает, что Призрак там. – Фельдфебель качнул головой в сторону выхода. – Ну? Что встал? Вот здесь подкапывай. Здесь! Давай!

Он ткнул пальцем ещё раз. Рудольф размышлял. Если Хаас или он сам доложит, на тот дом наведут все стволы группы. Обложат, возьмут каждый проём, а потом Рейнгардт подтянет пехоту. И человека, которому он, Рудольф Фогель, обещал помогать, выкурят из этих стен и убьют.

– Нет, – сказал Рудольф.

– Что?..

– Меня послали за вами. – Он сам удивился, как ровно произнес слова. – И я вернусь с вами. Один не пойду. Меня за это… накажут.

– Ты что, осёл⁈ – Хааса, которого за всю войну мало кому удавалось вывести из себя, Фогель за один день вывел дважды. – Я сказал: ползи и доложи! Это приказ, Фогель! Ты…

Рудольф двинулся на него. Хаас осёкся на полуслове:

– Эй. Эй, ты что творишь?..

Ладонь Рудольфа легла ему на лицо и зажала рот вместе с носом. И рука эта была очень тяжёлой.

Хаас забился. Здоровой рукой он вцепился Рудольфу в рукав, рванул, заскрёб пальцами по шинели, но правая рука лежала мёртвым грузом, а силы фельдфебель растерял за это утро почти все. Сдавленный хрип Рудольф погасил ладонью. Руки у Рудольфа, тощего и нескладного, оказались неожиданно сильными, а пальцы – как из железа.

Через несколько страшно долгих секунд Хаас обмяк.

Рудольф разжал хватку.

«Скажу, что он истёк кровью, – думал он, глотая воздух. – Пока я его тащил, он истёк кровью, вот и всё. А ещё лучше, если Призрак всадит в него ещё одну пулю, пока я буду тащить тело. Думаю, он это сделает. И тогда я перед оберст‑лейтенантом чист».

И тут Хаас застонал.

Рудольфа прошибло холодом. Фельдфебель был жив: грудь его ходила, из горла шёл слабый хрип. Не задохнулся.

Недодержал.

Пальцы сами потянулись к жилистой шее, но Рудольф их остановил. Нельзя. Про такое он знал: от пальцев на горле остаются следы, синие пятна, и всякий, не только доктор, заметит их с одного взгляда. Если душить, зажав рот и нос – это следов не оставляет, разве что лицо нальётся синевой. В этом‑то и беда: у задохнувшегося лицо синее, а у истёкшего кровью – белое, бескровное. Одно с другим не сойдётся.

Значит, кровь. Всё должна решить кровь.

Рудольф наклонился над фельдфебелем, поддел пальцами край набрякшей повязки и сдвинул её с раны. Потом надавил ладонью на перебитое плечо, сильно, всем весом, будто выжимал из него остатки.

Хаас открыл глаза.

– Ты… что творишь… – Хрип его Рудольф разобрал с трудом. – Ты… Ты…

Это были его последние слова. Кровь из‑под сдвинутой повязки пошла быстрее, потом всё слабее и реже, и с каждым мгновением лицо старого солдата белело. Потом голова его бессильно откинулась набок. Рудольф подержал два пальца на шее: жила под ними стихла.

Кровь идти перестала. Лишь остатки её ещё сочились, впитываясь в сукно.

Рудольф вытащил свой перевязочный пакет, разорвал обёртку и туго, как умел, перевязал мёртвого. Всё должно было выглядеть так, будто рядовой Фогель до последнего оказывал раненому помощь. Свежий бинт напитался алым за несколько секунд: алиби у Рудольфа получалось убедительное.

– Прощайте, фельдфебель, – сказал он мёртвому, затягивая узел. – Вы были хорошим солдатом, но Призрака вам не победить.

Потом он закинул за спину автомат Хааса, развернулся в тесной щели и, пятясь, потащил тело за собой наружу. Благо весил старый фельдфебель немного.

Обратно Рудольф пополз прежним путём, на виду у тёмных окон в четыре этажа.

* * *

Ждал я недолго. Солнце перевалило зенит, а из щели под плитой не было никакого движения. Ну давай, Рудольф. Уверен, ты что‑то придумаешь.

И вот из этой щели выполз он.

Смотрел я всё ещё через бинокль и потому видел всё до последней мелочи. Рудольф пятился и тащил за собой того немца. Голова у того бесчувственно моталась и билась о камни на каждом рывке, а Рудольф тащил его грубо, тянул рывками, и о голове этой ничуть не заботился.

Я пригляделся и понял: он тащит труп.

Но зачем?

И тут же я ответил себе сам. Всё ясно. Он убил его, и теперь этот труп нужен ему как алиби: рядовой Фогель, мол, честно пытался спасти раненого. А довершить это алиби должен я. Один мой выстрел, и ни у кого не останется вопросов: наблюдателя добил проклятый русский снайпер, пока верный Фогель тащил его на себе.

Ах ты умница!