Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 213
– За что, господин оберст‑лейтенант? – вырвалось у Фогеля.
Даже голос взвился.
– За невыполнение приказа, – произнёс наставник Дёберицкой школы.
И холодно улыбнулся.
Глава 17
После выстрела по наблюдателю снайперской группы дом я не покинул. Решил, что неоткуда было немцам засечь мой выстрел, ведь бил я из глубины помещения и туннельным способом: сектор наблюдения сужен, и мог мою винтовку увидеть один‑единственный человек, на которого был и направлен мой выстрел. Человек этот лежал теперь в щели с моей пулей. Так и вышло, что я решил вопреки правилам снайпера рискнуть и выждать немного. Кто знает, может, раненый, если всё же выживет, попытается выбраться, либо же комрады придут спасать.
Времени оставалось немного, но кое‑что я ещё успевал изменить.
Стоя, без упора, снайпер стреляет только когда счёт идёт на секунды. Если есть хоть несколько минут, винтовку надо уложить для более точного выстрела, и жёстко.
Так что я перебрался к соседнему окну, расширил свой «туннель» и чуть развернул его вправо, чтобы одновременно держать и щель, где скрылся подранок, и подходы к ней. Потом натаскал кирпичей, сложил из них упор и устроился примерно в шести шагах от проёма, в глубине комнаты. Вот теперь можно было работать.
Оставалась спина.
Подобраться ко мне можно было только со стороны лестницы. Там между ступенями зиял пролом с торчащей арматурой, и пройти его, не перешагнув через это место, было невозможно. Я положил поперёк прохода тонкую дощечку, присыпал её штукатурной крошкой, а на выступающий край пристроил небольшой обломок кирпича. Всё держалось едва‑едва, пришлось тщательно вымерить баланс, ведь в этом‑то и была вся суть.
Стоило задеть доску сапогом или хотя бы сдвинуть с неё присыпку – кирпич падал на нижний этаж.
Я пожертвовал одной удачной попыткой и проверил рукой – отлично работает. После этого, конечно, пришлось всё устанавливать заново, ну да ничего. Вернее будет.
Сигнализация нехитрая, зато тихо ко мне уже не подберёшься. Отличный вышел сторожевик!
Конечно, если полезет целое отделение, никакая дощечка всё равно не спасёт: обложат огнём и забросают гранатами. Но если сунется снайпер или двое, то я буду готов их встретить.
Убедившись, что всё готово, я залег и стал наблюдать через бинокль.
Солнце подползало к зениту. Было пасмурно, оно лишь угадывалось за тучами. И в помещении стоял полумрак, что было мне на руку. Я лежал и смотрел. В щели я никого не видел – может, сдох от потери крови?
Но почему‑то я был уверен, что наблюдатель жив, и даже перебинтоваться смог. Уж больно резво он перекатился и уполз, не дав второй раз выстрелить прицельно. Подранок сидел тихо, без единого шевеления, так умеет лежать с ранением только старый солдат. Бывалый, видать, попался. Но ничего… Я тебя не выпущу… Даже если никто за тобой не придет до самой темноты, я в конце концов сам отправлюсь к тебе, чтобы расспросить кое о чем, а уж после отправить в «крестовый батальон».
Прошел еще час, и вот слева на подходах я поймал движение.
Между гряд обломков к щели с подранком полз немец, и я видел его целиком, от каски до сапог. Ага… вот и подмога раненому. Я отложил бинокль и прильнул к оптическому прицелу. Дело было проще простого: дистанцию я знал, упор из кирпичей держал винтовку устойчиво, а ветер по их флажку считывался нулевой. Довести ствол чуток на упреждение, поймать полвыдоха, выжать спуск – и немец труп. Что ж… гори в аду, фриц.
Палец лёг на спусковой крючок – и замер.
Я уже почти выбрал момент для выстрела, но что‑то в этой небыстро ползущей фигуре не давало нажать. Не мысль даже, а, скорее, непонятное ощущение: глаз ещё не успел зацепиться за деталь, а внутренний голос так и повторял: а ну погоди‑ка.
Что‑то знакомое!
Тут надо поглядеть, даже если время уже на исходе.
Я быстро опустил винтовку и взял бинокль. Оптика его посильнее будет. Стал внимательно разглядывать ползущего: каска, плечи, длинная фигура под шинелью. Ничего такого, но вот полз он странно. Старался, вроде бы, делать всё правильно – голову держал низко, локтями работал аккуратно, – а вот таз на каждом движении упорно поднимался над землёй. Человек явно знал, как надо, только тело делало по‑своему.
И вдруг память подбросила картинку из дома Потапова.
Рудольф знай себе тренируется и ползёт по битому кирпичу, неловкий и долговязый. Рядом шагает Ванька Семибородов и всякий раз сапогом прижимает ему зад к земле.
– Жопу к грунту, фриц! Жопа выше головы только у страуса!
Рудольф сопит с некоторой обидой, старается, а через два движения опять задирает таз.
Но при чём тут дом Потапова, Ванька, Рудольф? Я снова навёл бинокль.
А ведь какая длинная фигура. Шея так и торчит из воротника. И эта нелепая манера ползти…
Очень похоже.
Слишком похоже.
Могло ли тебя, давешний наш пленный, занести сюда, прямо под мой прицел? Что ж, и тут, и там – всё фронт, всё Сталинград.
Но и эти триста метров – не то расстояние, когда можно разглядеть что‑либо достоверно даже в бинокль. Это запросто мог быть любой другой долговязый немец, что так же отклячивает зад. Тогда какого чёрта я упускаю его?
Ведь моя задача уничтожать снайперов и их помощников, и другого такого случая может вовсе не представиться. Нужно отложить бинокль и навести прицел. Есть время для выстрела. Ещё, может быть, минута или две, когда можно…
И тут вдруг немец остановился и сделал еле заметный знак. И я его узнал!
Твою дивизию! Это Рудольф, точно! Фогель, черт возьми. И он знает, что я за ним смотрю. Привет, старина! Я тебя не подстрелю. Ползи дальше. Только неужели ты будешь помогать снайперскому наблюдателю? Или тебя послали под прицелом? Если подранок в щели жив, то ты до него доберёшься, перевяжешь, дашь воды, а потом потащишь к своим. И вот тогда стрелять мне всё одно придётся: наблюдатель‑то уже, наверняка, знает, где я сижу. Доберется до своих, доложит, и немцы мигом возьмутся меня выкуривать. Так что нужно уходить прямо сейчас.
Нет… Я посмотрю, что задумал Рудольф. Подожду…
А Рудольф уже добрался до гряды, чуть задержался там, видимо, разглядел кровь и пополз по этому красному следу, добрался до щели и скрылся в ней. Я подтянул «Светку» ближе и перевёл дух.
Ладно, ждём… Надеюсь Рудик, ты не наделаешь глупостей.
Рудольф Фогель полз и молился.
Молиться, правда, он толком так и не выучился: в семье рьяно веровала одна бабка, и от неё в памяти осталось лишь пресловутое «Готт им Химмель» (Господи на небе) да привычка зажмуриваться в страшную минуту. Зажмуриваться сейчас было никак нельзя. И Рудольф просил с открытыми глазами, без слов, одним нутром, и обращал он свою просьбу вовсе не к небу.
К дому.
Дом Рудольф видел справа, за полосой обломков: четыре тёмных этажа, пустые проёмы. Если Призрак здесь, и это он подстрелил Бруно Хааса, то, скорее всего, засел он в этом доме.
«Если это ты, – повторял он про себя, толкаясь коленями по битому кирпичу. – Если это ты, Алексей, то не стреляй. Это я. Это я, слышишь. Я иду за фельдфебелем, мне приказали, у меня и выбора никакого нет. Не стреляй».
Пару раз он даже поворачивал к дому лицо. Отрывал голову от земли и боком держал её несколько долгих секунд: смотри, вот он я, узнавай. Потом соображал, что на таком удалении лица не разглядеть. И Рудольф вжимался обратно и, срывая дыхание, полз быстрее к спасительной гряде.
И тут он придумал кое‑что. Вспомнил.
Рудольф вдруг нарочно задрал зад выше, чем следовало, чем давно уже выучился. Замер так на секунду, потом сам шлёпнул себя ладонью по заду и сразу распластался по земле, прижавшись к ней всем телом.
Точно так же Ванька когда‑то – стоило Рудольфу задрать корму, как Морячок тут же припечатывал её сапогом к земле. Вот теперь, если уж это Призрак, то он должен был понять. Такое со стороны не придумаешь. Такое можно было только помнить.