Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 210
– Поспел, – кивнула Алия, и руки ее мелко дрожали.
Только сейчас она вполне поняла, насколько была близка к смерти.
Через пять минут маленький отряд снова пробирался сквозь ночь. Гришка забрал свою винтовку и тащил еще трофейное оружие.
Глава 16
Семь пар ног, в сапогах, туфельках и ботиночках, старались ступать потише в темноте. В этот раз вела Алия, заминированные участки она помнила наизусть. В такой темноте сам чёрт свернул бы шею, но девушка уверенно забирала то левее, то правее, обводя маленький отряд между отметками, видными лишь ей одной. Гришка шёл замыкающим, неся на руках уснувшую Леночку. Пионервожатая Женя больше не могла ее нести, однако, испытывая муки совести, теперь стойко тащила на себе часть трофейного арсенала немцев, освободив Гришку от лишней ноши. Ни у кого сил почти не осталось, но все молча терпели. И вот, наконец, они добрались до расположения батальона Курдюка – уже перед самым рассветом.
– Стой! Кто идёт⁈ – окликнули из темноты, и клацнул затвор.
Женя дёрнулась, но тут же выпрямила плечи.
– Свои! – отозвался Гришка. – Пароля не знаем, вчера ушли, нынче вернулись! Группа Сотникова, снайперы! Кличьте Курдюка, у нас пассажиры!
За бруствером завозились, посветили пришедшим в лица и забегали. А через пару минут на дне траншеи стало тесно: поглядеть на такое сбежалось, кажется, полбатальона.
Оно и понятно, ведь из ночной темноты, с нейтральной полосы, откуда приходят только разведчики да диверсанты, на позиции вышли дети. Маленькие и серьёзные, они по одному спускались с бруствера в распростертые руки бойцов, и прокопчённые загрубелые мужики принимали их так бережно и с такими искренними улыбками, что, казалось, каждый из них, даже и не семейные, встретил здесь своего родного ребенка.
– Мать честная! – только и сказал Курдюк, обводя фонарём всю компанию. – Это откуда ж вы таких… Это что ж вы мне привели, ребятушки…
– Из немецких тылов, товарищ лейтенант, – сказал Гришка. – По подвалам прятались, натерпелись. Принимайте: пять душ, кхм, допризывного возраста и воспитательница ихняя. Всё потом доложу, а сейчас бы их накормить да отогреть.
– Накормим! – Курдюк словно очнулся. – Старшина! Поваров поднимай! Чаю, каши, всё что есть! Быстро! Глянь, тушенка там осталась?
– Нету тушенки!
– Так энзэ возьми, не жмоть.
– Есть!
Детей повели по траншее вглубь, к тёплой землянке. И тут Сенька, едва ковылявший прямо в своём коконе из плащ‑палатки, встал как вкопанный.
У поворота траншеи, привалившись к стенке, сидел немолодой широкоплечий боец с хмурым закопченным лицом. Он смотрел на детей, как и все, и на лице его прыгал отсвет чьей‑то самокрутки.
– Папа! – звонко, на всю траншею, крикнул Сенька. – Папка!!!
И, путаясь в соскочившей плащ‑палатке, бросился к нему, протягивая худые руки.
Боец вздрогнул всем телом. А Сенька уже добежал, вцепился в шинель – и осёкся.
Вблизи стало видно: не он. Похожий, той же широкой кости, с теми же тяжёлыми бровями. Но не он.
– Вы… – Сенька разжал кулачки. Голос у него сел. – Вы не папа…
Стало тихо. Только где‑то осыпалось с бруствера.
Медленно, как во сне, присел боец перед мальчишкой на корточки. Вгляделся в зарёванное курносое лицо. И все, кто стоял рядом, увидели, как у этого битого войной мужика задрожал подбородок.
– Был у меня сынишка такой, как ты… – глухо сказал он, глядя мимо. – Точь‑в‑точь. Курносый. Ленинград… в эвакуации, зимой ещё, под бомбёжку эшелон попал. С матерью вместе…
Он умолк на полуслове. Сгрёб Сеньку в охапку, прижал к себе, зажмурился и замер. Сенька сначала окаменел, а потом обхватил его за шею обеими руками и глухо заревел в воротник.
– Ничего, брат, ничего, – бормотал боец, гладя его по спутанным вихрам тяжёлой ладонью. – Ничего. Всё, всё. Я тут. Я тут. Ты папку потерял, я сына… стало быть, нашли мы друг дружку…
Мужики вокруг опустили глаза, полезли за кисетами. Каждого словно за горло схватила серая трехжильная рука. Курдюк сдвинул шапку и поскрёб лоб. Потом нахлобучил обратно.
– Война кончится, найду тебя… – заверил боец. – Обещаю… Я Степан… ты, главное, не кисни, малой. Как звать тебя?
– Сеня… И папка мой Степан…
– Война кончится, всех сыщем, кто живой. А покуда суд да дело, держись меня. Не обижу и никому не дам. Идёт?
– Идёт, – прошептал Сенька.
– Ну и добро.
Через час в жарко натопленной землянке спали все пятеро, разомлевшие от каши и чая. Женя сидела у печурки с кружкой и всё смотрела на спящих, будто пересчитывала подопечных раз за разом и до сих пор не верила, что выбрались все.
Сенька спал у Гуляева под боком, укрытый его шинелью. Сержант сидел словно изваяние, боясь потревожить, и лишь изредка двумя пальцами поправлял на мальчишке сползающий край.
– Степан, – тихо окликнул его Курдюк от входа. – Утром будем их в тыл отправлять, с попутными. Ты как?
Гуляев помолчал, глядя на курносый нос, торчавший из‑под шинели. Посмотрел на него так, будто от мальчишки этого теперь было теплее, чем от всякой печки, и сказал:
– Я поведу… Отец его вряд ли жив, он рассказал, что тот на тракторном в ополчении был, а там как есть все полегли. Мой пацан будет. После войны заберу насовсем. Так что, товарищ командир, сам доведу группу, до переправы до самой.
– Добро, – откликнулся Курдюк.
Дом без моей группы смотрелся совсем мертвым.
Одному в нём слышалось всё непонятное: по этажам тянуло сквозняками, где‑то мерно капало, поскрипывало железо на крыше. Четыре этажа пустоты и я один на самом верху.
Устроился я ещё затемно. Лёжка моя была всё та же, за проемом, и, чтобы достать до него лёжа, я ещё в первый день придвинул к стене тяжеленный стол. Ждать на нём, распластавшись, было жёстко, зато ствол тонул в глубине помещения и не высовывался наружу.
«Светка» лежала под рукой. А сейчас я смотрел в бинокль.
Медленно наступал рассвет. Из темноты проявились сперва ближние развалины, за ними дальние коробки цехов. Последней открылась серая полоса нейтралки с её воронками и гребнями насыпей. Тряпица на угловой балке дальнего цеха, вчерашний флажок‑приманка, обвисла сейчас в безветрии.
Я повёл биноклем по немецкой стороне. Тихо. Даже пусто, будто немцы ушли. Но я знал, что они там.
Сектор мне с четвёртого этажа открывался широченный, и я прошелся по нему, внимательно исследуя квадрат за квадратом.
И на третьем проходе глаз зацепился.
Есть!
На нейтральной полосе, среди воронок, было движение.
Я замер, навёл резкость. Метрах в четырёхстах от меня, наискосок, между двумя грядами вздыбленного бетона, полз человек. По всей пластунской науке двигался: щека почти к самой земле, согнутая нога подтягивается, рука тянется вперёд, толчок ногой, и тело подаётся на локтях. Толчок, продвижение, и замер. Неподвижный совсем в этих паузах. Сверху на нём была маскировочная накидка, оскольчатый камуфляж с угловатыми разноразмерными пятнами зелёного и тёмно‑коричневого цветов, напоминающими рассыпанные осколки битого бутылочного стекла, и на фоне серо‑рыжих развалин она работала исправно. Возьмись я осматривать полосу заново, мог и проглядеть, если бы попал в момент его паузы.
Пехотинец? Ну нет. Пехота перебегает, ползком она елозит от силы десяток‑другой шагов и то без маскировки Пулемётчик? Ищет позицию под гнездо? Но при нём положен второй номер, а этот шёл один. Разведчик? Разведка ходит ночью, день она пережидает в норах.
По всем повадкам выходил снайпер: накидка, манера ползти и эти выверенные паузы.
Картину ломала одна деталь. Вместо винтовки за спиной у него, поверх накидки, болтался немецкий автомат. И когда он в очередной раз застыл за гребнем, к глазам его поднялся внушительный бинокль, посерьёзнее моего.