Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 209

– Это почему? – набычился Эмиль, потирая ладонь.

– Потому что так мог бы поступить только дурак, – Хорст кинул многозначительный взгляд на напарника. – Прикончим её тут, и кто нам поверит, что мы убили опытного вражеского снайпера, который оказался… бабой? Скажут: наплели, а винтовку подобрали, не бывает женщин‑снайперов. А мы этакую добычу доставим живьём в комендатуру, там таких любят. Там ей всё припомнят, и зарубки эти тоже. А нам с тобой, дурья голова, выйдет благодарность, а то и отпуск.

– Отпуск, – мечтательно повторил Вилли. – Сейчас его никому не дают, говорят, фюрер готовит масштабное наступление здесь. Но что‑нибудь точно получим за нее, да…

– Взяли её. Уходим.

И немцы почти ушли, лишь наспех проверив столовую и не найдя ребятишек в самой глубине завала.

Как вдруг из темноты, из‑за косых балок, выскочил Антошка. Маленький, всклокоченный, с палкой наперевес, он встал между немцами и связанной Алией и закричал звонко, на всю пустую столовую:

– А ну отпустите её, гады! Отпустите, а то как дам!

Три ствола дёрнулись на голос и опустились. Секунду немцы молчали, а потом Вилли заржал.

– Хорст. Смотри! Ты видел! Этот русский дикарёныш, кажется, грозит нам… палкой! Ха!

Эмиль шагнул к мальцу. Антошка размахнулся и ударил его палкой изо всей своей восьмилетней силы. Немец даже не уворачивался, просто перехватил деревяшку одной рукой, вырвал ее, хрустнуло колено и отбросил обломки. Потом сгрёб Антошку за шиворот и поднял. Антошка забился, замолотил кулаками по воздуху.

– Пусти! Пусти, гад!

Эмиль только встряхнул его, как собачонку, опустил на землю и посветил фонарём в нишу.

– Хорст, иди сюда. Мы проморгали кое‑что! Тут их целый выводок.

Луч пополз по лицам. Женя, закрывшая собой детей. Леночка, уткнувшаяся ей в подол. Нахмурившийся Сенька. И у самой стены – Абрам и Рива, прижавшиеся друг к другу. Чёрные кудри не скроешь, а огромные тёмные глаза отражали луч.

И луч остановился на них.

– Так‑так, – медленно сказал Хорст и присел на корточки, разглядывая близнецов. – Вилли. Посмотри‑ка! Ты понимаешь, кого мы нашли?

– Жидята, – хохотнул Вилли. – Точно жидята, клянусь своим серебряным портсигаром, Хорст. За них тоже полагается…

– За них, Вилли, нам будет отдельная благодарность. – Хорст поднялся. – Итак. Снайперша и эти двое идут с нами. Остальные…

– Всех потащим? – перебил Эмиль.

– Зачем всех. Остальные останутся тут.

Вилли вскинул было автомат, но Хорст надавил на ствол ладонью.

– Тише ты. Стрелять ни к чему, ты забыл, как мы только что напоролись на русского, там, дальше… Как сложно было его достать… Ни к чему привлекать лишнее внимание, – он неторопливо вытащил из ножен на поясе длинный узкий клинок и повернул его в луче фонаря. – Гадюка всё сделает тихо.

– Гадюка? – хохотнул Вилли. – Ты ещё и называешь свой нож Гадюкой?

– Я его так не зря зову. Он опасен, как ядовитая змея. Выменял у одного парашютиста, а тот снял клинок с английского десантника на Крите. У англичан хорошие ножи, а этот особенный: идёт сквозь плоть, как сквозь тёплое масло, – Хорст шагнул к нише. – Они и пикнуть не успеют.

Женя рванулась ему навстречу, загородила детей собой.

– Не смейте! Не трогайте детей! – И, обернувшись, торопливо, срывающимся шёпотом заговорила: – Родные мои, присядьте. Присядьте на корточки, зажмурьтесь. Закройте глазки и ушки ладошками, крепко‑крепко. Не смотрите, что бы ни было. Всё будет хорошо. Ну! Только не смотрите…

И дети, приученные слушаться её с полуслова, присели и зажмурились, зажали уши ладонями. Пятеро маленьких сталинградцев, сжавшихся в комочки, с закрытыми глазами, ждали смерти.

Хорст усмехнулся и отодвинул Женю свободной рукой, будто ветку.

Он не видел того, что происходило у него за спиной.

Вилли стоял у самого пролома, спиной к выходу из столовой, и с интересом смотрел на нож. Из самой черноты за его спиной вдруг беззвучно выросла тень. Грязная ладонь зажала Вилли рот, рванула голову назад, и короткий клинок ударил снизу, раз и другой. Вилли осел на руки тени, неожиданно крепкие, и тень бережно, без стука, опустила его на пол.

Эмиль, держа Антошку за ворот, полуобернулся на шорох.

– Вилли?..

Тень прыгнула, словно огромная кошка. Эмиль выронил фонарь, отшвырнул мальчишку, успел наполовину вскинуть автомат, но нож уже вошёл ему сбоку глубоко в шею, по самую рукоять. Немец повалился, грохоча железом, и только на этот грохот Хорст, наконец, обернулся.

И увидел.

Упавший фонарь светил вдоль пола. Посреди столовой, над двумя истекающими кровью телами, стоял русский солдат, и в тусклом свете поблёскивал окровавленный нож в его опущенной руке.

– Ну, – сказал Гришка и шагнул вперед. – Иди сюда, фриц…

Хорст был не новичок. Он не стал кричать или хвататься за автомат, висевший за спиной: понял, что просто не успеет. Он перебросил свой длинный нож остриём вниз и молча рванул на Гришку.

Сшиблись с тихим хрипом страшной натуги. Гришка ушёл от первого замаха, полоснул в ответ, зацепил рукав. Хорст крутанулся, ударил снизу, Гришка поймал его руку своей, заблокировал нож, но при этом выронил свой. Они сцепились намертво и свалились, покатились по битому кирпичу. Ножи вылетели у обоих. Хорст оказался сверху: тяжёлый, жилистый, он навалился и обеими руками схватил Гришку за горло. Гришка захрипел, зашарил рукой по полу, ища хоть обломок.

Но Хорст давил и давил, склоняясь всё ниже. И не слышал шагов за спиной. А у Гришки потемнело в глазах и пошли круги.

Кто‑то ударил фрица камнем по затылку. Это Гришка понял по характерному хрусту лопнувшего черепа. Через миг Хорст осел и растекся на Гришке подрагивающей тушей.

Григорий с трудом, отдышавшись, спихнул с себя немца. И увидел своего спасителя.

Над немцем стояла Женя. Обеими руками она до сих пор судорожно сжимала огромный камень, с которого капала темная кровь.

Хорст лежал и мелко подёргивал ногой. Гришка выполз из‑под него, сипло, со свистом хватая воздух, поднялся. Женя стояла с камнем и смотрела на него, будто не понимая, откуда булыжник взялся у неё в руках.

– Брось, – выдохнул Гришка.

Камень глухо стукнул о бетон. Женя опустилась рядом на колени, закрыла лицо ладонями и заплакала: тихо, совсем без голоса, видно было лишь подрагивающие плечи.

А в нише сидели, сжавшись в комочки, пятеро детей: глаза зажмурены, уши закрыты ладошками. Как велела тётя Женя.

Пионервожатая вдруг резко поднялась. Вытерла лицо, глубоко вздохнула и пошла к ним, обходя мёртвых. Присела, тронула каждого за плечо, мягко отняла ладошки от ушей.

– Родные мои. Всё. Можно открывать глазки. Можно. Всё хорошо. Вставайте, пойдёмте. Пойдёмте скорее.

Дети открывали глаза по одному, моргали, жались к ней. Антошка, потирая ушибленный бок, первым делом отыскал взглядом обломки своей палки и насупился. Новую искать теперь ему, конечно, не разрешат.

Гришка тем временем разрезал веревки на руках Алии. Растёр ей запястья, заглянул в лицо и, не удержавшись, выдал:

– Ну⁈ Что бы вы тут без меня делали, а?

Алия смотрела на него. Щека у неё горела от удара, губа была разбита, руки не слушались. Она подняла ладонь, и Гришка на всякий случай зажмурился: по всему выходило, что сейчас ему прилетит.

Не прилетело. Алия осторожно, двумя пальцами, сняла с его вихров застрявшую щепку и отбросила в сторону.

– Спасибо, Гриша, – сказала она.

Гришка приоткрыл один глаз. Потом второй. И заулыбался.

– Да чего там, – пробормотал он и завозился, пряча глаза: стал собирать немецкое оружие, подсумки с патронами, вернул Алие её винтовку с зарубками Крылова. – Я как рожок расстрелял по тем двоим у башни, так дворами крюка дал, слышу: тут голоса. Ну и… это. Поспел, короче. Они‑то думали, что убили меня. Я вместо себя там тело выставил… ну, нашего нашел, мертвого, недавно убитого. Автомат ему оставил, в руки вложил. Они и подумали, что мне кирдык. И винтовку пришлось спрятать наспех, с ней не уполз бы… А так поспел. Фух…