Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 211

Он не просто ползал, он работал. Вёл биноклем по нашей стороне так же, как я только что по его: сектор за сектором, с неторопливостью бывалого. Осмотрел, сполз ниже и перебрался левее. Снова поднял прибор.

А автомат? Что ж, и на это ответ имеется. Наблюдатель. Снайперский наблюдатель, выходит. И вот тут я в своих предположениях споткнулся.

В снайперских парах снайперов отдельных наблюдателей держать не принято, слишком жирно: к каждому стрелку по человеку, который только смотрит, не приставишь. В паре работают двое, это да, но они оба снайперы и оба наблюдатели. И роли то и дело меняются: сейчас ты смотришь, я стреляю, через час наоборот, как выгоднее на рубеже. И оба при этом с винтовками. А этот с автоматом. Почему? На дальних дистанциях из него разве что ворон пугать. Выходит, задача у него другая.

Картинка не складывается. Я смотрел, как он переползает, и вертел всё в голове так и этак.

И тут до меня дошло.

Одному стрелку такой помощник, вроде, роскошь. А группе из пяти стволов он впору. Вспомнил, что Семён говорил, старший из партизан. Пятеро их, вместе с матерым инструктором. Вот при такой команде выделенный наблюдатель – решение очень даже логичное. Он может не быть стрелком, зато маскируется, наблюдает и ползает получше снайперов. А видит больше каждого из них: стрелок прикован к узкому полю своего прицела, этот же гуляет глазами по всей полосе, и бинокль его вдвое сильнее всякой оптики на винтовке. Он им находит цели, читает наши позиции, а стрелки потом знай бьют по его наводке. Ну или отходят, если наблюдатель заметил опасность.

Один такой ответ потянул за собой другой. Если при них ходит такой спец, то и группа собрана серьезная, и, очевидно, для важной цели. И снимать надо первым его. Убери у группы «глаза», и сила её просядет разом.

Я подвёл перекрестие на наблюдателя. Дистанция в триста с небольшим. Смирно висел их же тряпица‑флажок на дальнем цехе, ветер по нему читался нулевой. Спасибо за подсказку. Между ползаньем цель замирала секунд на десять, осматривалась. В такую паузу и надо брать.

Палец лёг на спуск и… там и замер.

Нет, Сотников. Стрелять отсюда значит открыться всей группе. Один – вот он, ползает. Выходит, ещё четыре ствола с оптикой рыщут сейчас где‑то рядом, и я пока их не вычислил. А может, он шестой? Дом мой стоит горой над всей территорией, приметный. Вчера мы целый день глядели из его окон, и зарекаться, что нас оттуда никто не срисовал, было бы глупо. Вспышка из проёма или дымок, и через пару секунд сюда прилетит ответ. Эти умеют.

Стрелять и сразу уходить? Прикинул я и это. Уход со столешницы выходил медленный. Скатиться вниз, так под столом битый кирпич да стекло. Приложишься локтем или коленом, а хуже того, подвернёшь ногу, и всё: ведь после выстрела надо будет бегом покидать этаж, а с травмой какой уж там бег. Спрыгнуть на ноги? Ещё хуже, лишняя секунда в полный рост напротив окна. Для стрелка напротив секунда – это очень, очень много времени.

Отпадает. Нужно огневую менять.

Я подался по столешнице назад, соскользнул на пол и, пригнувшись, перешёл вдоль стены к соседнему проёму, влево. Отсюда моего наблюдателя было видно даже лучше. Я отступил от окна вглубь, на шаг, ещё на шаг, пока проём не сузился до узкого просвета, в котором остался только он: ползущий человек в пятнистой накидке да кусок гребня перед ним. Всё остальное, всю немецкую сторону с её возможными прицелами, срезали края кладки.

Вот теперь правильно. Увидеть мою вспышку из глубины комнаты сможет лишь тот, кто смотрит в этот просвет ровно оттуда, где ползёт наблюдатель. Для всех прочих я в мёртвой зоне.

Одна беда: упора под винтовку тут нет. Стол остался у прежней пробоины, тащить его одному – времени нет. И городить подставку из чего‑то другого некогда: немец в накидке подобрался к вздыбленному обломку фундамента, за которым уже для меня начиналась слепая полоса. Ещё несколько его рывков, и он уйдёт за этот горб. Пропадет с моих глаз.

Значит, стоя стрелять. Без упора, только с рук.

Кто сказал, что это неудобно? Некому тут такое сказать, да и нет рядом ни души. А сам я такого и думать не стану.

Для всего только нужна изготовка соответствующая. А потом для выстрела необходимы лишь цель, винтовка и выдержка с твердой рукой.

Я развернулся к цели вполоборота, левым боком. Ноги поставил примерно на ширину плеч, корпус чуть отвёл назад, уравновешивая винтовку.

Но прежде подтянул ремень. Он первый помощник при стрельбе из положения стоя.

Левую руку продел в петлю и поднял её выше локтя. Кисть просунул между ремнём и цевьём, развернул ладонь вверх и подхватил винтовку ближе к магазину. Ремень натянулся от плеча к антабке, стянул руку с винтовкой в одно целое и сразу убрал часть гуляния.

Левый локоть прижал к боку. Приклад плотно сел в плечо, правый локоть поднял чуть ниже уровня плеча. Щека легла на гребень приклада, глаз вышел точно на линию прицела.

Вот теперь готов.

Винтовка всё равно слегка ходила. Стоя полной неподвижности не бывает: перекрестие медленно плавает вместе с дыханием и пульсом. Я выровнял дыхание, дал телу успокоиться и выбрал привычную паузу после выдоха.

Перекрестие описывало по цели маленький круг. Не надо было пытаться удержать его силой. Только дождаться, когда оно само войдёт куда нужно, и плавно дожать спуск.

Наблюдатель двигался, дополз до затенённой ложбинки перед фундаментом и снова, в своей манере, замер. Поднял бинокль. Примерно десять секунд у меня было.

Выдох. Полвыдоха. Замерли.

Перекрестие наплывало на пятнистую спину, сходило и наплывало опять. Я тяну спуск и дожимаю в самый нужный момент.

Бах!

«Светка» толкнула в плечо. И в ту же секунду, ещё сквозь отдачу, я увидел, как мою цель в накидке дёрнуло на месте, и он перекатился в щель между обломками, только пятнистый край мелькнул.

Вот же живучий, чёрт!

Но я попал. Всей чуйкой знал, да и глазом видел: пуля пришла куда надо, такое чувствуешь и без бинокля. Я знаю, как дергается человек после попадания снайперской пули, если его не убило сразу. Насмерть ли, ещё вопрос: для убитого перекат вышел чересчур бойкий. Но зацепил я его крепко.

Любоваться плодами, впрочем, было некогда. Со звуком выстрела я ушёл на пол и по‑пластунски, через битое стекло, перебрался от этого проёма к третьему. Там у стены ждал мой перископ, оставленный Алиёй. Я поднял его над подоконным срезом, сам оставаясь ниже, и приник к окуляру.

Нейтралка тихая, как и минуту назад. Немецкая сторона молчала, никакого движения, никаких снайперов. Хотя это ещё могло быть обманом, маскировкой.

Я навёл перископ на ту щель в обломках, куда забился подстреленный.

Ничего не видно, край накидки и тот пропал из виду. Забился и затих. Перевязывается, верно, если есть чем. Или, может, зажимает дыру ладонью и решает сложную задачку, что я ему задал: высовываться нельзя, а до темноты кровью изойдёшь.

Резвость его, однако, уж точно кончилась. Полезет выбираться, и я его сниму. Конечно, второй выстрел опасен: после первого мою позицию наверняка ищут, и вторая вспышка из того же дома станет для них подарком.

А может выйти и по‑другому. К подранку вышлют помощь. Ползать по нейтралке средь бела дня умеют немногие. И снайперы – лучше всех. Выходит, поползёт кто‑то из его группы, из четверых со стволами. Вот тогда второй выстрел станет полезным.

Я лежал у перископа и ждал. Солнце поднималось, тени укорачивались. Щель в обломках стояла чёрная и немая, и вся нейтральная полоса замерла, до последнего камешка.

Минуты капали одна за другой. Тишина стояла прежняя.

Только напряжение натягивалось над развалинами. И где‑то по ту сторону, я уверен, четыре пары глаз обшаривали сейчас мой дом.

Старый четырёхэтажный дом заводской конторы с местами обвалившейся кровлей покоя Бруно Хаасу не давал.

Вчера, во время разведывательной вылазки, он долго наблюдал за ним через бинокль и всё ж таки поймал в его проёмах движение. Короткое, на самой границе зрения: тень сместилась в глубине верхнего этажа, и всё. Хаас готов был поклясться, что тень та была настоящая, не игра воображения и напряженных глаз. С той, первой войны он смотрел через оптику и привык ей верить.