Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 205

Спустились мы цепочкой, шли без единого звука, даже под сапоги на этот раз будто бы ничего не попалось.

У поворота в дальнее крыло Гришка сунулся было вперёд.

– Там…

– Стой, – выдохнул я ему в самое ухо. – Я первый. План такой: влетаем в комнату разом. Ты от проёма сразу влево, я ухожу вправо и держим всю комнату. В проёме не задерживаться, в нём нас на фоне видно. И будь готов сразу стрелять.

Пошли последние метры. Шаг за шагом, медленно‑медленно, на носках, чтобы осколок не скрипнул, чтобы камешек не покатился. Полсотни шажков по этому коридору мы одолевали, наверное, минут десять.

И вот он, тёмный проём с выбитой, обгоревшей дверью. Из него действительно явственно тянуло сопением, да ещё с простуженным присвистом.

Я показал Гришке знаками: раз. Два. Три.

Пошли!

Мы ворвались внутрь разом, я вправо, он влево. Я вскинул фонарик и полоснул лучом по помещению, по лежащим фигурам на дощатых нарах, оставшихся, видно, тут от прежних гарнизонов.

– Хенде хох! – рявкнул я на русский манер. И сразу добавил по‑немецки: – Вер рюрт, ихь шиссе! (Кто шевельнётся – стреляю!)

Фигуры завозились, стали испуганно приподниматься, таращась на свет. И тут я разглядел.

Это были не фигуры. Это были фигурки.

– Ёшкин кот! – выдохнул рядом Гришка. – Это же… дети!

Среди них была одна взрослая, женщина в изодранном пальто. Она вскочила первой и тут же метнулась к детям:

– Сюда, сюда, ко мне!

Сгребла их, обняла, закрыла собой. Ребятишки сбились в кучку за её спиной.

– Кто вы? – спросил я, опуская ствол.

– Вы… вы русские⁈ – Женщина вглядывалась в темноту за фонарём, и в голосе её было столько надежды, что у меня в груди так и ёкнуло. – Наши?

Я повернул луч, посветил на себя, на Гришку.

– Как видите… свои…

– А почему… почему тогда по‑немецки кричали? – Она всё не верила.

– Потому что думали, тут немцы. Кто ж ещё спит вот так на немецкой стороне? – Я шагнул ближе. – А тут, выходит, вон кто. Как вы здесь очутились? Прятались?

И она рассказала. Сбивчиво, шёпотом, то и дело оглядываясь на детей.

Ребятишки были из заводского посёлка, дети рабочих. Когда бои подошли к городу, родителей у них не осталось: кто ушёл с ополчением, кто с завода не вернулся. А она, старшая пионервожатая, так и осталась при детях в поселковом бараке: ждала, что за ними придут. Не пришёл никто. А потом в посёлок вошли немцы, и дожидаться их она не стала: увела детей. Спрятались они сперва в разбомблённом заводском овощехранилище, его привалило, и никто не сунулся, думали, что развалины. Ели квашеную капусту, сырую картошку да морковь, благо этого добра там немало оставалось. Но подступили холода, развелись крысы, а тут ещё Сенька простыл.

– Вот он у нас теперь сопит, хрипит, как мужик взрослый, особенно во сне, – пионервожатая кивнула на парнишку лет десяти, курносого, со слипшимися от пота и пыли вихрами. – Я уж боялась, услышит кто. Вот и услышали… Но это вы.

– Сколько у тебя ребятишек? – спросил я, уже считая в темноте по головам.

– Пятеро. От шести годочков до двенадцати.

– И куда же вы шли?

– К нашим хотели пробиться. К Волге.

– К Волге… – Я покачал головой. – Там сейчас линия фронта. Вам бы назад надо было, в глубину оккупации. К мирным жителям прибиться или же в дальние посёлки пробираться, где потише. Может, приютил бы кто.

– Я… я об этом думала. – Она растерянно поправила платок. – Но нам нельзя туда было… Меня, кстати, Женя зовут.

– Алексей. Это Григорий. – Я кивнул на Гришку. У проёма, охраняя коридор, стояла Алия, и я показал на неё: – А это Алия. Не бойся, она грозно выглядит, но она с нами. А почему, говоришь, нельзя было?

Женя вдруг взяла меня за рукав и потянула ближе к детям.

– Посмотрите, Алексей. Посмотрите, кто у нас здесь.

– Ну привет, бойцы! – улыбнувшись, я повёл лучом по лицам. – Дайте‑ка дядя Лёша на вас посмотрит.

Ребятишки уже не жались друг к другу, щурились на свет. И среди них я увидел двоих: мальчика и девочку, похожих друг на друга как две капли воды. Чернявые, в тёмных кудряшках, с одинаковыми огромными миндалевидными глазёнками.

– Это Абраша, – тихо сказала Женя. – А это Ривочка. Брат с сестрой.

И посмотрела на меня так, что больше ничего объяснять не понадобилось.

В оккупацию им нельзя… Их бы немцы живыми не оставили, это я думал про себя, чтобы не слышала пионервожатая, а уж тем более дети. С них бы сталось и остальных заодно порешили. За то, что вместе прятались.

– А это Антошенька, – Женя повела рукой дальше, и голос у неё чуть потеплел. – Это Леночка, самая маленькая наша. А это Сеня, вы уже слышали, как он сопит. Ну вот… теперь вы всех знаете… Вы же нам поможете, Алексей? Прошу вас.

– Обязательно помогу. Как же иначе.

– А где ваш отряд? – с надеждой спросила она. – Где остальные?

– Нет у нас отряда. Нас трое… Но поможем, конечно.

Не бросим, это точно. Как помочь – вот над чем думать крепко надо. Задание наше никто не отменял. А тут – такое пополнение…

Я повернулся к детям и присел на корточки:

– Ну, ребятки. Чтоб носы не вешали, уговор? Скоро день, что‑нибудь придумаем. Выведем вас, а там через Волгу переправят. И будете в безопасности.

– Дядя Лёша, – просипел вдруг курносый Сеня. – А вы папу моего не видали? Он на вас похожий, только постарше. У него тоже винтовка. Мама рассказывала.

– А как зовут твоего папу? – спросил я.

– Гущин, – старательно выговорил Сеня. – Гущин Степан Егорыч.

Я не стал ничего придумывать, только покачал головой.

– Не видел, братец. Не довелось.

– Эх… – Сеня шмыгнул носом. – Он сразу с рабочими ушёл, танки доделывать, когда немцы напали. Говорил: на этих танках мы им город не отдадим. Он на Тракторном нашем работал.

– А ты, выходит, знал, что там танки делают?

– Знал! – гордо просипел Сеня. – Все знали, только говорить нельзя было.

– А что с папой стало?

– Вот я и не знаю. Мама говорила: напишет обязательно. Напишет… – Сеня задумался по‑взрослому. – А куда ж он теперь напишет, если мы ушли, а мамы больше нет? Дядя Лёша, вы если папу встретите, передайте: со мной всё хорошо. Что тётя Женя о нас заботится. И пусть не волнуется и крепко воюет.

У меня в горле застрял ком.

– Обязательно передам, Сеня. Если встречу. И, знаешь, я уверен: отец твой сейчас обязательно фашистов бьёт.

– Да! – просиял Сеня. – Папка у меня боевой! Я же говорю! На вас похожий!..

Женя отвернулась, шмыгнула носом, быстро вытерла щёку ладонью. Видно, знала о рабочих ополченцах с Тракторного то, чего Сеня не знал.

– Ну, чего носы повесили? – я поднялся и улыбнулся пошире. – Кушать хотите?

– Да‑а! – дружно выдохнула вся мелюзга.

– Тише, тише! Первый уговор: громко не разговаривать. – Я приложил палец к губам и повернулся к Гришке: – Дуй наверх. Тащи тушёнку. Всю, что есть, на всех.

Гришку как ветром сдуло.

Ребятишки были худющие, не ели они мяска давно, хоть бы и консервированного. Пока Гришка возился наверху, я оглядел комнату. Выбрала её Женя грамотно, ничего не скажешь: окон нет, глухие стены, темнота – хоть глаз коли, снаружи ни лучика не углядишь. Если бы не Сенино сопение, даже и мы могли пройти мимо и не заметить.

Сама Женя была совсем молоденькая, девчонка ещё. Но усталость и ранние морщинки в уголках глаз говорили о пережитом пуще всяких слов. И ребятишки тянулись к ней, как к родной матери: цеплялись за пальто, заглядывали в лицо. Она не бросила ни одного. В самое тяжкое время, когда каждый сам решал, как ему выжить, она собрала чужих детей и тащила их на себе через ад.

Глубокое уважение я почувствовал к этой девчонке в изодранном пальто. Уважение и благодарность.

Кормили мы ребятишек с умом. С голодухи да после недель на сырой картошке наваливаться на мясо им было нельзя: заворот кишок обеспечен. Поэтому жир из тушёнки мы выбрали, а само мясо помельчили в котелок, прокипятили на щепочном огоньке в глухой комнате и накрошили туда сухарей. Вышло жидкое хлёбово, хоть и не слишком живописно, а самое то для отвыкших желудков.