Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 206

Дети ели молча и сосредоточенно. Привыкли, видно, уже молчать. Только Леночка, самая маленькая, вдруг оторвалась от котелка и сообщила шёпотом:

– А мы морковку ели. И капусту квашеную. Много‑много дней. Я на неё теперь и смотреть не могу.

– А я могу, – солидно возразил Сеня и шмыгнул носом. – Я на всё могу смотреть.

– Тише, тише, едоки, – улыбнулся я. – Уговор помните?

Женя сидела с краю и не ела: свою долю она незаметно подкладывала детям, пока я не поймал её за рукав и не заставил взять ложку.

– Спасибо вам, – тихо сказала она. – Вы не представляете, что вы для нас делаете…

Когда котелки выскребли до блеска, я собрал всех в кружок.

– Теперь слушайте меня, ребятки. Сегодня выйти уже не успеем: ночь кончается. Значит, так: сегодня отдыхаете, завтра днём отсыпаетесь, набираетесь сил. А завтра, как стемнеет, пойдём. А пока ведём себя тише мышки‑норушки. Сыграем в молчанку: кто до вечера ни разу громко не заговорит, тот победил. Идёт? Сразу и начнём.

– Идёт, – нестройным шёпотом отозвалась мелюзга.

– Дядя Лёша, – Антошка, вихрастый, с облупленным носом, придвинулся ближе и заглянул мне в лицо снизу вверх. – А вы много фашистов убили?

– Много, – ответил за меня Гришка.

– А я когда вырасту, тоже солдатом стану!

– Молодец. Правда, к тому времени мы давно всех победим… Но охранять мир надо будет.

Перед тем как подняться наверх, я проинструктировал Женю: из комнаты не высовываться, детей держать при себе, по нужде – только в дальний угол коридора. На простуженного Сеньку мы отдали все три наши плащ‑палатки: мою, Гришкину и Алии. Свернули из них лежанку‑кокон, укутали парня так, чтоб торчал один курносый нос.

– И вот ещё. – Я достал из нагрудного кармана бумажные пакетики из своего неприкосновенного запаса, которыми разжился еще в госпитале. – Тут порошки. Аспирин, от жара. Вот стрептоцид, это если горло разболится, задышит тяжело. Разводи в кипячёной воде, давай понемногу. Всё что есть.

Женя взяла пакетики бережно, как драгоценность.

А с рассветом мы заняли свои позиции наверху.

– Сегодня наблюдаем, – напомнил я Гришке и Алие. – Стрелять нельзя. Никак.

– Даже, если снайпера увидим? – уточнил Гришка.

– Даже, если самого Гитлера.

– Ну уж, если Гитлера…

– Даже Гитлера, Гриша. – Я не улыбался. – Сам подумай. После выстрела из такого дома надо немедленно уходить: немец засечёт и накроет. А как мы уйдём немедленно? С пятью ребятишками на руках? А? Вот то‑то. Поэтому правило на сегодня железное: в первый день примечаем. Оно, кстати, и вообще полезное, это правило.

– Это почему?

– Потому что в первый день ты ещё слепой. Чего‑то не понял, чего‑то не заметил, не срисовал. Выстрелишь сгоряча – и вылезет тебе это боком. Сначала пойми место, потом стреляй. Так что сегодня всё по плану: лежим, смотрим, запоминаем. А завтра вы уходите.

– Что? Завтра мы уходим? – Гришка так и вскинулся. – Это как это «вы»? А ты?

– А я остаюсь. Вы завтра тем же маршрутом выводите Женю с детьми к Курдюку. А я продолжу наблюдать. Повезёт – высмотрю кого‑нибудь из снайперов, может, из той пятерки, про которую Семен рассказывал.

– А если не повезёт? – нахмурилась Алия.

– Тогда сменю позицию и буду искать другой подход, так сказать.

– Командир. – Гришка набычился. – Мы тебя одного не оставим. Давай мы детей сдадим и вернёмся?

– Не успеете. Вы ведь с детишками медленно и очень осторожно пойдете. Обратно только на следующую ночь получится выйти. А если я к тому времени сменю позицию, вы меня здесь уже не найдёте. Придёте в пустой дом.

– И что ж нам, там сидеть и ждать у моря погоды?

Я задумался.

– Зачем ждать. Смотрите сюда.

Я подвёл их к стене соседнего кабинета. Там, перекошенный, засиженный мухами ещё с мирных времён, висел довоенный плакат: строгая женщина в красной косынке грозила пальцем, а по низу шла надпись большими буквами: «Уходя, гасите свет!»

– Смотрите: если мне придётся уходить отсюда, я под этим плакатом, в углу, угольком напишу номер квадрата, в котором меня искать.

– Какого ещё квадрата? – не понял Гришка.

Я разложил на подоконнике нашу карту, перерисованную когда‑то от руки, а за это утро дополненную моими пометками и схематичными изображениями строений: я нанёс на неё всё, что высмотрел с этой верхотуры. Потом расчертил карандашом сетку и пронумеровал клетки, слева направо, ряд за рядом.

– Вот. Каждая клетка – квадрат, у каждого номер. Запоминайте нумерацию. Алия, особенно ты: у тебя память лучше.

– Я запомнила, – сказала она, внимательно лист разглядывая.

– Теперь дальше. – Я подвёл их к угловому проёму. – Видите, арматурина торчит из кладки? Её и снаружи видно, на просвет. Даже ночью силуэт читается.

Я подошёл, покачал прут: сидел он в кирпиче крепко. Тогда я навалился всем телом, и железо нехотя подалось.

– Гнётся. Значит так: если арматура согнута дугой – сюда не суйтесь. Здесь засада или за домом следят. Если её хорошо видно, прямая – можно заходить.

– Хитро! – восторженно выдохнул Гришка. – Главное, ты это… если жарко станет, успей пруток‑то согнуть.

– Уж постараюсь.

Солнце поднялось и залило заводскую территорию до самых немецких позиций. На дальнем рубеже, если приглядеться, копошились их расчёты: в оптику их было видно хорошо, невооружённым глазом – так себе, серые точки‑мурашки.

Мы разобрали приборы. Я взял бинокль, Алие достался легкий перископ, который подарил мне еще Пашка, тот сержант, подразделению которого мы с Саяном помогли.

А после началась самая нудная и самая важная снайперская работа: наблюдать, почти не шевелясь.

– Докладывай, что видишь, – велел я Гришке.

– Вижу… – Гришка засопел в бинокль. – Вижу дальний цех, крыша провалена в двух местах. Вижу трубу, на ней, вроде, наблюдатель ихний сидел, а теперь нет. Вижу дом с обгорелым фасадом, окна пустые. Пулемётная точка у насыпи, мешки свежие. Проволока в три кола перед ихним передком. Пока всё. Ничего странного не заметил.

– Вот и запоминайте. Всё, до последнего кустика. Потому что искать надо не только движение или замаскированного человека. Запоминайте саму обстановку. Появился кустик, где его вчера не было. Щель в стене стала шире или темнее. Нора была – и вдруг исчезла, прикрыли её. Любая такая мелочь означает одно: там ночью поработали руки. А чьи руки ночью готовят позицию, сами понимаете.

– Ясно, – отозвались оба.

Часа через два Гришка вдруг напрягся.

– Вижу! – просипел он шёпотом, хотя услышать нас тут никто не мог. – Вон, на высоком цехе! На углу! Тряпка болтается. Привязана!

Я перевёл бинокль. На угловой балке дальнего цеха, на самой верхотуре, трепыхался на ветру серый лоскут. Узкий, длинный, явно привязан специально, а не зацепился абы как.

– Молодец, – похвалил я. – что думаешь?

– Это что же… ветроуказатель? – Гришка аж привстал на локтях. – Точно он! По нему ветер читать! Снайпер там, на цехе! Нашёл я его, собаку!

– Погоди радоваться.

– Чего годить‑то? Видно же: человеком тут привязана!

– Вот именно, Гриша. Слишком видно. – Я не отрывался от бинокля. – Пехота такую тряпочку в жизни не заметит, ей не до того. А вот опытный снайпер заметит обязательно. Выходит, вешали её для снайпера. Для меня. Понимаешь? Нам хотят показать: тут, рядом, работает стрелок.

– А вон! – Гришка вдруг подался вперёд. – Вон, гляди! Наискосок от цеха дом, в нём два пролома. Из них по нашим позициям стрелять – милое дело. И в левом проломе… ох, да это ствол торчит! Ей‑богу, ствол! Или не ствол… Но похоже!

Я перевёл бинокль и сам долго разглядывал тот пролом. В тени, у самого края, действительно темнела тонкая прямая чёрточка. Ствол, палка, обломок арматуры – с такого расстояния не разобрать даже в оптику.