Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 197

Мы повалились через горловину, друг за другом, вперёд, прочь. Веру Игнат, партизан помоложе, тащил силой, а она кричала, выла в голос, тянула руки назад, к дочери. Мы шагали молча, стиснув зубы.

За спиной рвануло раз, другой. Гранаты ударили в ту самую горловину, где, как говорила Вера, и без того держалось на честном слове. Кладка хрустнула. Что‑то зашуршало, и весь свод просел и рухнул, завалил проход стеной битого кирпича и земли. Немцы остались по ту сторону, отсеченные обломками.

Стало тихо. Пыль оседала, да где‑то за завалом глухо, будто из‑под ваты, кричали по‑немецки.

Мы стояли в темноте, за обвалом. У меня саднило рассечённую щёку, Семен зажимал ухо, Вера уже не кричала – осела на руки партизана и только тихо стонала. Настя её осталась по ту сторону обвала.

Я молчал. Сказать было нечего.

Мы вытащили её из рук немцев во дворе. Теперь она вытащила нас. А Настя… Настя осталась, под землей.

– Пойдём, Вера. Пойдём, – тихо сказал Семён, поднимая женщину с пола. – Иначе зря она там осталась.

Сказал коротко, просто, так, как любой из нас теперь только и мог бы сказать.

Он посветил фонариком вперёд, и мы пошли дальше по тоннелю, к старой котельной. Позади оседала пыль, а над нами, наверху, вдруг тяжело загудело. Земля дрогнула, с потолка снова посыпалось. Я узнал этот гул: с левого берега, из‑за Волги, ударили наши тяжёлые батареи. По немецкому переднему краю, по кварталам за ним.

– Наши бьют, – воскликнул Гришка, задрав голову к своду. – Слышь, Командир? Пляши, немец, свой последний танец! Наши бьют!

Глава 11

Оберст фон Лангенау ждал, стоя у окна кабинета на втором этаже особняка, что отвели под штаб его группы, и смотрел, как оседает над руинами вечная сталинградская пыль из кирпича и пепла. Из разбитого окна тянуло сыростью, и брезент уже не спасал, скоро станет еще холоднее. На столе за его спиной, на разостланной чистой накидке, лежала винтовка. Снайперский карабин маузер с оптическим прицелом Цейсса.

Рейнгард вошёл без стука, как старый друг. Оберст‑лейтенант держался прямо, в руке он нёс неизменную трость с костяным набалдашником, хотя не хромал и в ней не нуждался. Просто старая привычка инструктора.

– Ты звал, Курт?

Лангенау обернулся и скупо улыбнулся. Так он улыбался немногим. Мало кому оберст доверял так, как Генриху Рейнгардту.

– Звал. – Он кивнул на стол. – Вот. Ты просил, если удастся достать. Удалось.

Рейнгардт подошёл к столу и замер над винтовкой. Не спешил брать. Потом взял, вскинул, повёл стволом, поймал в перекрестие что‑то за разбитым стеклом окна. Приклад привычно лёг в плечо.

– Девяносто восьмой, четырёхкратный прицел. Хорошая машинка. – Он опустил ствол, провёл пальцем по прикладу, по тёмному засохшему пятну у шейки ложа. – Кровь? Не оттёрли. – Он поднял глаза. – Откуда она, Курт? Твои добыли?

Лангенау опустился в кресло, вытянул ноги:

– Это с соседнего участка. Левее нас держит позиции полк моего давнего приятеля, оберста Хольца. У него за последние дни убиты двое стрелков, между заводами: «Красным Октябрём» и «Баррикадами». Хорошие были стрелки, результативные. Одного русские дочиста обобрали вплоть до сапог, а второго не успели. Хольц по моей просьбе прислал винтовку убитого снайпера с приветом и пожеланием удачи. Ему она без надобности, в его полку не осталось снайперов.

Рейнгардт положил карабин обратно на тряпицу.

– Как они погибли? Стрелки Хольца.

– У одного две раны, одна из них в голову. У второго одна – тоже в голову. Погибли в ходе танковой атаки, прикрывали наступление пехоты. Стрельба поднялась немалая.

– А что же характер ран? – медленно повторил Рейнгардт, и в голосе его появилась охотничья нотка. – Какой калибр?

– Это так важно?

– Да.

– Винтовочные.

– Вот‑вот. Это почерк, Курт. Снайпера невозможно убить случайной пулей, это сделал Призрак, я уверен. Один выстрел, и стрелка нет. – Он поднял глаза. – Ну два максимум…

– Насколько уверен?

– Настолько, чтобы ехать туда самому.

– Да брось… Там самое пекло. И это мог быть не Призрак, а кто‑то другой…

– Нет… я нутром чую, это он. Слишком чисто сработано. Убиты двое одновременно. Я не помню, чтобы погибала сразу снайперская пара, такое ведь редкость, Курт. Это точно он… Где находится расположение Хольца?

Лангенау поднялся, подошёл к стене с оперативной картой города, исчерченной синим и красным.

– Что ж… Тогда смотри. – Он ткнул пальцем в северную часть, где скучились чёрные квадратики заводских корпусов. – Заводы «Красный Октябрь», «Баррикады», рабочие районы при них. Отсюда, от нас, – оберст провёл линию через весь город, – километров десять. И я повторю, там сейчас самое пекло, Генрих. Не лучше ли подождать, когда Призрак вернется в «Дом на костях»?

– Я не привык ждать, Курт, – спокойно сказал Рейнгардт. – Сегодня же, на закате, выдвигаюсь со своей группой.

Лангенау ответил не сразу. Он смотрел на карту и хмурился.

– Знаешь, Генрих, – сказал он наконец, не оборачиваясь, – когда вы тут, у меня под боком, мне спокойнее. Странное дело. Я с прошлой войны в мундире, смерти навидался, робким меня не назовёшь. А этот русский не идёт у меня из головы, хоть я и в глаза его не видел. Мне докладывают: то одного офицера сняли, то другого. Я теперь, выходя из машины, сам невольно горблюсь, вжимаю голову в плечи. Оберст фон Лангенау кланяется пуле, которой, может, и нет. – Он усмехнулся невесело. – Иногда мне кажется, что этот Призрак уже выбрал меня. Что он там, за развалинами, и ждёт, когда я выйду из дома.

Рейнгардт подошёл, встал рядом.

– Ты вызвал нас не затем, чтобы мы тебя сторожили, дорогой Курт. Ты вызвал нас, чтобы мы нашли и ликвидировали твоего Призрака. Вот этим мы и займёмся. А теперь у нас есть подходящая винтовка для Мозера.

Лангенау длинно выдохнул и достал из шкафчика бутылку французского коньяка и два стакана.

– За успех, – сказал он, наполняя стаканы.

– Нет. – Рейнгардт мягко накрыл свой стакан ладонью. – За успех охоты заранее не пьют, Курт. Дурная примета. Стрелок, что выпил за добычу до выстрела, возвращается пустым. – Он убрал ладонь. – Давай лучше за нашу дружбу. Я ведь не забыл, как ты вынес меня тогда, под Верденом. На своей спине, под огнём.

– Опять ты за старое. – Лангенау поморщился, но было видно, что ему приятно. – Сколько лет прошло, а ты всё вспоминаешь. Мне уже неловко.

– И буду вспоминать. – Рейнгардт поднял стакан. – За тебя я жизнь отдам, Курт. Ты это знаешь.

Они выпили. Коньяк был прохладный и маслянистый, мягко обволакивал небо, отдавал сухофруктами и орехами будто из другой, довоенной жизни.

– Как твой мальчик? – Лангенау знал, что Генрих везде с собой возит фото в рамке, привёз и сюда, в Сталинград. – Он уже лейтенант?

Лицо Рейнгардта смягчилось.

– Мой Альберт служит во Франции. Пишет, что там тихо и скучно. Я рад, что скучно. Пусть лучше скучает в старой теплой Франции, чем воюет в России.

За окном глухо ухнуло. Далеко, на севере, работала артиллерия.

– Курт, – сказал вдруг Рейнгардт, покручивая стакан в пальцах. – Мне для группы нужен ещё один человек. Помощник.

– Само собой, дам тебе лучшего. Есть у меня стрелок, выносливый и глаз меткий. Хоть сейчас забирай.

– Нет. Стрелок мне не нужен, у меня своих четверо. Мне нужен наоборот. Как бы это сказать… самый бесполезный.

Лангенау поднял бровь.

– Не понимаю… Бесполезный тебе зачем?

Рейнгардт ответил не сразу. Отпил, поставил стакан.

– На войне все средства хороши, ты сам знаешь. Он может понадобиться, чтобы выманить Призрака… Я прошу у тебя того, кто тебе мешает. Есть у тебя один рядовой из комендантского отделения. Его фамилия Фогель.

– Фогель? – Лангенау нахмурился, вспоминая. – Долговязый парень, тихий, исполнительный. И что с ним не так?

Оберст уже понял, что просьба эта была произнесена неспроста. Раз уж Генрих назвал конкретную фамилию, дело было вовсе не, как он выразился, в бесполезности.