Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 196

– Эй, славяне! – долетело оттуда хриплое. – Живые? Держись, подмога пришла!

Их было четверо. Впереди, тяжело пригибаясь, бежал седой мужик с ППШ, за ним двое помоложе и парнишка, совсем зелёный. Ввалились к нам в барак, и седобородый, отдуваясь, привалился к стене рядом со мной.

– Ещё б минут пять, и всё бы вам, соколики, кранты, – выдохнул он.

– Спасибо вам… Кто такие? – спросил я, не опуская винтовки.

– Свои. Семён я. – Он вытер белесую щетину рукавом. – Из партизанского отряда мы. Когда немец посёлок перерезал, часть наших здесь осталась. Было двенадцать, осталось, видишь, четверо. Теперь тут копошимся, немцу под хвост солью сыпем. Углядели, что вас обложили, ну и подсобили. Только уходить надо, товарищи снайпера, сейчас. Опомнятся, силу подтянут и задавят. Нас на всех не хватит.

Я и сам это понимал. Второй такой возможности нам не дадут.

– Куда ж уходить? – Я кивнул на окна. – Кругом немцы.

– Под землёй уйдём. – Семён прищурился. – Ход скрытый знаю. За мной!

Короткими перебежками мы выбрались из барака. Кругом валялись трупы немцев. Кто‑то, умирая, стонал. Мы добежали до барака напротив. Туда, где скрылись женщины.

Ту девушку и её мать я увидел в ближней комнате. Мать сидела на полу, привалившись к стене, и прижимала к себе дочь., а рядом лежал с простреленной грудью скудоусый парнишка.

– Прохор… – Семён снял шапку. – Эх, Прошка наш. Девятнадцать годочков всего.

Постоял над ним, покусал губу, надел шапку обратно.

– Опосля. Всё опосля. Живых спасать надо. – Он поднял голову. – Прошку сейчас не унести. Вернёмся, как немец отойдёт. Не оставим, – он повернулся к женщине. – Показывай, Вера… Ты говорила, ход есть…

– Есть, – устало выдохнула она. Поднялась на ноги. – Давайте за мной.

Спускались мы через пролом в полу дальней комнаты, где взрывом вывернуло бетонную плиту. Под ней открывался лаз, из которого тянуло холодом и погребной сыростью. Мать спасённой девушки – звали её Верой – полезла туда первой. Они с дочерью, как оказалось, тут и прятались уже второй месяц.

– Тут старые подвалы один к другому встык подходят, – быстро говорила Вера, пока мы спускались по щербатым ступеням в темноту. – Где проход заложен был кирпичом, там мы с бабами сами выбивали, ломами, чтобы ополчению ход был. Дальше теплотрасса от заводской котельной шла, так по ней тоже пройти можно. А под котельной лаз к оврагу. Если дорогу знать, до самого оврага, наверх не показываясь, добраться можно. Мы с Настюшей тут всё облазили, пока прятались. Немцы сюда без нужды не лезут: ходов не знают, опасаются.

– Что же вы не ушли? – спросила Алия.

– Я член Сталинградского комитета обороны, дочка, – ответила Вера. – Мне ответственное поручение дали – организовать подземные ходы. Как же я уйду… Наши‑то все погибли…

Настей, как можно было понять, звали ее дочь, она в той комнате не осталась, пошла с матерью. При тусклом свете фонарика я разглядел её: молоденькая совсем, лет семнадцати, тоненькая, с большими испуганными глазами. Кофта на груди была разорвана – там, где хватал её унтер. Она, вздёрнув худые плечи, куталась в пальтишко.

Мы шли гуськом по низкому тоннелю. Кирпичный свод был весь в потёках, под ногами хлюпала вода, где‑то капало, пахло плесенью и застоявшейся водой. Семён шагал впереди с немецким фонариком, он светил поярче моего. За ним Вера, она указывала повороты, следом мы, а замыкали трое оставшихся партизан.

– Сюда, товарищи, сюда, – приговаривала Вера. – Тут сейчас низко будет, головы берегите. А за поворотом лаз в старую котельную, оттуда уже к оврагу выйдем, а там и до наших недалече, если ночи дождаться.

– Спасибо вам, теть Вера, – сказал я. – И тебе, Семён. Кабы не вы…

– Свои люди, чего там. – Семён обернулся, усмехнулся. – Откуда сами?

– Из центра.

Партизан посмурнел вдруг лицом, помолчал и проговорил:

– Только вот что я тебе скажу, снайпер, коли ты по этой же части стрелковой. Поберегись тут особо. В центре как раз завелись у немца меткие стрелки с оптикой, пятеро их.

Я насторожился.

– Пятеро? Ты не путаешь, отец?

– Кабы путал. Я их сам высмотрел, в бинокль трофейный, издаля. Они и Лёвку положили. Дурак, высунулся… Эх… предупреждал ведь.

– В центре, говоришь?

– За центром они себе тренировку устроили, ближе к окраине. Но нет там немецких тылов. Стало быть, они где‑то в центральной части окопались. А значит, готовятся для чего‑то важного. Напоролись мы на них с Лёвкой. Видели их, чтоб её, тренировку. Один я живой остался.

Пятеро стрелков, не охотник‑одиночка, каким был баварец. Какова их задача, какова их цель? Тех, что мы убили недавно, напротив башни – двое, а этих пятеро. С ними я ещё не сталкивался. Видимо, у них какое‑то особенное задание, но какое?

– Чую, они кого‑то важного выискивать будут, – проговорил Семен. – Не похоже на обычных охотников, раз им время дали на подготовку. Таких привилегий в Сталинграде никому не дают.

– Спасибо, что упредил, отец, – сказал я наконец.

– Свои люди, – повторил Семён. И прибавил, видно, чтобы не молчать: – А намедни вон группу наших вытаскивали, из подвалов аптеки, за площадью. Девчонка с ними была, боевая, Татьяна, и морячок, шебутной такой, с автоматом. Они про снайпера Призрака сказывали. Так это… уж не тебя ли так кличут?

Я чуть не встал.

– Таня? Морячок – это Иван?

– Он самый, – Семён обернулся, и свет фонаря качнулся.

– Так это наши. Из моего дома. Дома Потапова… Таня – санинструктор наша, а Иван Семибородов – мой друг.

– Ишь ты, – крякнул Семён. – Вот и свиделись, стало быть, через третьи руки. Мир‑то тесен, снайпер. Даже под землёй тесен.

– Как они? Живы?

Не спросить я, конечно, не мог. И Семён всё понял, ответил обстоятельно:

– Морячка немного подранило, ничего сурьезного. А девчуля молодцом. Они за нашим разведчиком каким‑то ходили, за Федотовым, кажется.

– Надеюсь, у них получилось… – стиснул я зубы.

Дойти спокойно нам не дали.

Сзади, там, откуда мы спустились, гулко бахнуло, потом ещё. По тоннелю прокатилось эхо, с потолка посыпалась труха.

– Вот черти! Нашли лаз, – плюнул Семен. – Лезут следом, дорожку гранатами себе проверили.

– Быстрее, товарищи, быстрее! – заторопилась Вера. – Тут недалеко уже, вот за тем поворотом горловина узкая, а за ней котельная…

Мы прибавили ходу. Бежать тут совсем невозможно, под этими сводами нужно было сильно пригибаться. За поворотом тоннель сужался: оставался лишь низкий кирпичный лаз, где приходилось пробираться и вовсе на четвереньках.

– Тут аккуратно надо, – предупредила Вера. – Свод осел, после бомбёжки на честном слове держится. Гляньте, кладка вся в трещинах.

Семён с фонарём протиснулся первым, за ним Вера, махнула нам, полезли и остальные. Настя пропустила всех и пошла последней.

Сзади загрохотали сапоги. Кто‑то по‑немецки крикнул, луч фонаря метнулся по своду, выхватил наши согнутые спины.

По полу что‑то покатилось. Я узнал этот звук раньше, чем разглядел сам предмет – немецкая граната с длинной ручкой, подпрыгивая, скользила к нам, в самую горловину, где сгрудились люди.

Укрыться было некуда. Настя стояла ближе всех, у самой узкой части прохода.

Увидела гранату и рухнула на неё всем телом, прижав к полу.

– Настя! – истошно закричала Вера.

Взрыв ударил оглушительно, но глухо, будто хлопнули дверью в тесной комнате. Настя дёрнулась всем телом, погибнув в тот же миг. Она приняла на себя все осколки. В лицо швырнуло лишь пылью и чем‑то мокрым и теплым. Кровь.

Нас приложило взрывной волной к стенам, оглушило, но никто не упал.

– Настенька!!! – Мать рванулась назад, но Семён перехватил, удержал за плечи железной хваткой.

– Нельзя, Вера! Всех положат. Уходить, уходить надо!