Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 198

– А то, что не наш он, Курт, – проговорил Рейнгардт тихо и спокойно, и оттого слова его звучали весомее. – Я к нему приглядываюсь который день. То ли недотёпа, то ли себе на уме, а всё у него выходит с ошибками. Позавчера конвоировал двоих пленных в составе группы. А потом пленные эти чудесным образом сбежали из запертого подвала.

– Там была дыра, ход, – кивнул Лангенау. – Виновные наказаны.

– А раньше этой дыры не было? Кто‑то ее прокопал…

– Не знаю… концов теперь не найти.

– Каждый раз, если что‑то происходит, Курт, то фамилия Фогель звучит рядом. Совпадение? Я не верю в совпадения. И еще мне кажется, этот Фогель не очень‑то верит в нашу победу, Курт.

– Вера… Интересная вещь, как знамя на ветру. А ты веришь? – прищурился Лангенау.

– Это не так важно… Хорошо, скажу иначе, он её не желает. Я это чую.

– Так предоставь доказательства. – Лангенау развёл руками. – Если вредит – передам полевой жандармерии, военно‑полевой суд разберётся.

– В том и беда, что доказательств нет. Одно чутьё. А чутью своему, ты знаешь, я привык доверять. Поверь на слово.

– На одно слово, пусть даже твое, я своего солдата под суд не отдам, – улыбнулся Лангенау. – Пока Фогель носит наш мундир, он солдат, и я за него отвечаю.

– Мне и не надо под суд, – Рейнгардт тоже улыбнулся, но только уголком рта. – Я возьму его с собой. Помощником. Носить, копать, таскать. Заодно проверю в деле. Окажется храбрым и преданным солдатом – что ж, признаю, что я ошибся, и он вернётся с боевым крещением. А если я прав… – Рейнгардт чуть пожал плечами. – На передовой всякое случается. Там не спрашивают, кто во что верит.

– Ловко, – сказал оберст. – Если ты ошибся в нем – обратно я получу хорошего солдата. Не ошибся – дело решится само, и без полевого суда. Ты всегда умел находить такие выходы, Генрих.

– Ну так что? – Рейнгардт склонил голову.

– Хорошо. Забирай своего Фогеля. Крюгер подготовит приказ откомандировать его в твоё распоряжение.

– Вот и славно.

Лангенау подошёл к карте, ещё раз посмотрел на северные кварталы.

– Когда выступаешь?

– Сегодня, на закате. И вот ещё что, Курт… Нам бы проводника из местных.

– Проводника найдём. Есть тут из местных, кто нам служит за паёк да за жизнь. Мы таких держим цепко. Подберу подходящего.

Он проводил друга до двери. У порога задержал за плечо.

– Надеюсь, ты окажешься прав, Генрих. И скоро я увижу голову этого Призрака, – Оберст, уже договорив, задержал на друге взгляд. – А добудешь – я бы выставил её у Волги. Для русских. Пусть видят, что их Призрак смертен.

– Это варварство, Курт.

– Это право победителя. – Лангенау усмехнулся. – Тацит писал: после Тевтобурга головы римлян висели на деревьях, а в соседних рощах стояли алтари, у которых приносили в жертву трибунов и центурионов. Херуски знали толк в устрашении.

– Ты всерьёз решил подражать херускам? Древние времена…

Оберст пожал плечами.

– Иногда старые способы очень неплохо действуют на воображение. А у русских оно богатое.

– Что ж… – Рейнгардт всё ещё улыбался, но глаза его оставались серьёзными. – Тогда я тебе эту голову добуду. Обещаю.

Он вышел, прихватив карабин. Лангенау вернулся к столу, налил себе ещё полстакана.

А внизу, в караульном помещении, Рудольф Фогель чистил свой карабин. О судьбоносном для него приказе он ещё ничего не знал.

Ночь была безлунная, тучи наглухо закрывали звёзды. Только зарево дальних пожаров подрагивало на низких облаках да изредка взлетала над передним краем осветительная ракета.

По разбитой улице, спотыкаясь, шёл немецкий солдат. Шёл тяжело, заметно припадая на левый бок, каждый шаг ему давался через силу. Шинель была пробита, в том месте виднелось темное влажное пятно, а рука прижата к боку. Он то и дело останавливался, переводил дух, оглядывался в темноту за спиной, словно опасался погони, но скоро снова брёл вперёд, к смутно угадывавшемуся впереди посту.

– Хальт! – раздалось из темноты. – Кто идёт?

Солдат замер, с трудом вскинул руки.

– Я немецкий солдат! Не стреляйте! – Голос у него был сорванный и задыхающийся. – Фельдфебель Хоффман! Мой командир… тяжело ранен, нужны люди!

Из‑за обваленной стены выступили двое с карабинами наизготовку. За ними угадывалась минометная позиция. Под маскировочной сетью стоял узнаваемый даже в темноте русский сто двадцати миллиметровый миномёт: толстая труба ствола задрана в небо, опираясь на массивную опорную плиту – один из тех трофейных, которыми немцы теперь били по красной армии. Рядом ящики с тяжёлыми минами, у земляной стены лежал пулемёт с коробками лент. Солдат у миномёта было пятеро: унтер‑офицер и четверо рядовых. Двое встретили пришельца, остальные встали возле ящиков.

– Черт возьми, откуда вы, Хоффман? – Старший, унтер‑офицер, шагнул ближе, положив руку на автомат, висевший на плече. – Среди ночи? Тут передний край в километре. Уж не дезертир ли вы?

– Туда я как раз и направлялся, – Фельдфебель привалился к стене, перевёл дух. – Мы сопровождали лейтенанта Кранца, офицера связи штаба корпуса. Ехали с поручением. За переездом налетели партизаны, из развалин, и расстреляли нас в упор. Водителя убили сразу. Мы отбивались, уходили пешком, прячась в развалинах, будто крысы. лейтенант ранен. Я тащил его сколько было сил, потом он совсем идти не смог, и я положил его вон в том доме, под крышей. Он там истекает кровью. Наконец‑то я вас нашёл… Скорее…

Унтер‑офицер слушал, а сам щурился, будто силился что‑то поймать в чужом говоре. Немецкий у фельдфебеля был гладкий, а всё же перекатывалось в нём что‑то южное.

– Погоди‑ка. – Унтер приблизился вплотную и попытался в темноте пронзить пришедшего взглядом: – Ты серб, что ли? Выговор у тебя странный.

Фельдфебель запнулся. Всего на миг.

– Из Баната. Фольксдойче. – Он торопливо кивнул. – Выговор так и остался. Господин унтер‑офицер, скорее! лейтенант кровью изойдёт. Вот мои документы.

Он полез во внутренний карман и протянул солдатскую книжку.

Унтер взял её, раскрыл, поднёс ближе к свету. Фамилия, звание, печати на месте – в темноте большего всё равно не разобрать.

– Часть?

– При штабе корпуса. Взвод охраны.

Ответ прозвучал чуть позже, чем следовало. На какую‑то долю секунды – но унтер это заметил.

Тем временем один из солдат крутил индуктор полевого телефона, бубнил в трубку: «Линден, Линден, ответьте…» Линия молчала.

– Аппарат не работает, – доложил солдат.

– Сами проверим. – Унтер повернулся к своим. – Ты, ты и ты, за мной. Зигмунд, остаёшься при миномёте.

– Скорее, умоляю, – простонал Хоффман. – Он там…

Четверо немцев, унтер‑офицер впереди, двинулись к дому шагах в полста. Дом стоял полуразрушенный, с проломленной крышей и пустыми оконными проёмами. Один из солдат щёлкнул фонариком, узкий луч запрыгал по грудам щебня.

– Убери свет, дурень! – зашипел унтер. – Позиции русских близко, на огонёк мину поймаем. В доме посветишь.

Фонарик погас. Немцы, пригибаясь, перебрались через порог, внутрь. Только там, за стенами, унтер разрешил:

– Свети.

Три луча скрестились на полу.

Среди штукатурной пыли и обломков лежал человек в немецкой форме. Лежал на спине, неловко подвернув руку. Под головой натекла тёмная лужа крови, ещё свежая, поблёскивающая в свете фонариков.

– Господин лейтенант… – Унтер шагнул к нему, наклонился. И осёкся.

Это был не лейтенант. Погоны рядового. Голова запрокинута, а лицо странно знакомо даже в этом свете, измазанное в пыли и крови.

– Стойте… – Голос унтера сел. – Да это же Шульц. Клаус. Из хозвзвода…

Он не договорил. Разглядел, наконец, что с Шульцем. Горло у него было раскроено одним длинным разрезом. Кровь ещё стекала.

– Засада!!! – заорал унтер, вскидываясь. – Наза…

Из тёмных углов дома метнулись тени.

Кузьма навалился на ближнего сзади, зажал рот, коротко ударил ножом и удержал, пока немец не обмяк. Второго повалил Ванька и прирезал по‑тихому. Фриц забился, и фонарик выпал из его руки, крутанулся, полоснул лучом по стенам и погас.