Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 194
Время тянулось медленно. Мы сидели в темноте по углам, по очереди наблюдая за улицей через голые оконные проёмы, и я по крохам собирал картину немецкого тыла. Вот протарахтел мотоцикл с коляской. Вот двое солдат протащили катушку кабеля. После полудня мимо нашего барака прошли двое рядовых с карабинами, а с ними унтер‑офицер с автоматом, явно из тылового обеспечения, хозяйственник.
– Разгуливают, как по Бродвею, – зло прошептал Гришка. – Как у себя дома.
– У них дома Бродвея нет, – шепнул я. – Бродвей в Америке.
– Ну и ладно… Главное, чтоб по Красной площади им не гулять. Не про них она.
Группа шла между нашим бараком и соседним. Соседний был посправнее, даже почти уцелел, оттого мы ночью в него и не сунулись: в развалинах‑то безопаснее, а целое здание немец может и обыскать.
И тут один из троих вдруг остановился. Обернулся к целому бараку, ткнул пальцем в окно. Проем был завешен чем‑то тёмным, тряпьём или одеялом. Стёкол давно не осталось нигде в округе, а это окно зачем‑то кто‑то завесил. Немец что‑то сказал. Все трое развернулись и вошли внутрь.
– Чего это они? – Алия придвинулась к проёму, не сводя глаз с двери, куда вошли фрицы. Винтовку она держала наготове – за эти дни уже пристрелялась к ней, приноровилась. Вчера, когда по цеху Зубова строчил немецкий пулемёт, она с боковой позиции сделала по нему несколько выстрелов, переползая после каждого. Пулемётчика не достала, далеко было и видимость плохая, но заставила замолчать. И убедилась, что винтовка бьёт кучно. Ей и надо‑то было несколько выстрелов, чтобы к ней привыкнуть: на курсах Осоавиахима она тренировалась на точно такой же, с таким же довоенным оптическим прицелом.
Через некоторое время из барака донеслись женские крики.
На улицу выволокли двоих. Пожилую женщину и девушку. Как они там оказались, прятались ли, жили ли – бог весть. В этом аду ещё цеплялись за жизнь мирные, забивались в подвалы и развалины.
– Вот суки, – прошипел Гришка и вскинул винтовку.
Алия тоже подняла ствол.
– Не стрелять, – сказал я тихо, но так, что оба замерли. – Ни в коем случае не стрелять.
Немцы были заняты пленниками и в нашу сторону не смотрели. Мы могли снять их без труда, всех троих. Но снять – значило выдать себя. Их подразделение явно стояло рядом, а мы в чужом тылу втроём. Первый же выстрел приведёт сюда целое отделение, а то и взвод.
Я это понимал головой, каждой клеткой понимал. Правило было железное, писанное кровью: снайпер в чужом тылу обязан быть невидим, снайпер не вмешивается, снайпер терпит. Мы рисковали не только своими тремя жизнями – всем заданием, ради которого нас сюда послали. И я держал своих взглядом, одним взглядом: не сметь.
А смотреть на то, что творилось за окном, не мог.
Немцы толкали женщин прикладами, гоготали, гнали по улице, будто скотину. Пожилая, видимо, мать второй, что помоложе, всё оборачивалась к дочери, что‑то ей говорила, а та мотала головой. Унтер схватил девушку. Верхней одежды на ней не было, одна кофта, и девушка тряслась то ли от холода, то ли от страха, вырывалась, а он держал её крепко за волосы, намотав на кулак в кожаной перчатке. Девушка всё пыталась вырваться.
– Смотрите, какая дикая козочка, – сказал унтер по‑немецки. Я и сам удивился, что такое разобрал, но сейчас каждое слово резало, как нож и уже от этого становилось понятным.
Он рванул на девушке кофту, обнажая грудь. И тут мать метнулась вперёд и вцепилась зубами в запястье тому, что тянул её дочь. Унтер вскрикнул, отшвырнул женщину, та была легкая, худая и сгорбленная. Она отлетела и упала на землю. Унтер ещё ударил её сапогом, лежащую, в живот. А сам снова повернулся к девушке, потащил.
Мать приподнялась, схватила с земли обломок кирпича, замахнулась.
Двое рядовых были начеку. Вскинули карабины.
Ещё секунда – и её застрелят. Она даже замахнуться не успеет.
– Брось кирпич, дурёха!.. – я успел только выдохнуть это про себя, зная наперёд, что не поможет.
И тут рядом со мной грянул выстрел.
Стреляла Алия. Тот из рядовых, что первым навёл карабин на женщину, дёрнулся вперёд и рухнул. Наповал его сняла.
Дальше всё пошло само, руки решили за меня. Раз уж выстрел прозвучал, прятаться было поздно, оставалось одно: свалить всех троих, пока они не опомнились. Немцы ещё только оборачивались на звук, ещё не поняли, откуда бьют, а я уже вёл прицел на унтера.
Он что‑то крикнул, запоздало и бестолково. Мой выстрел оборвал унтера на полуслове: пуля вошла ему в скулу и опрокинула навзничь. Третий рядовой резко развернулся в сторону нашего барака, даже успел вскинуть карабин, повёл им, в страхе и злобе ища цель, но Алия уже дослала патрон, и её пуля достала его раньше моей.
Всё кончилось в несколько секунд. Трое немцев остались лежать на холодной сталинградской земле, там, где минуту назад скалились и куражились.
Женщины вскочили. Молодая, прижимая кофту, кинулась к матери, помогла ей подняться, и обе метнулись назад, в барак.
– Команда была не стрелять! – прошипел я зло.
Хотя злился больше на себя: знал, что и сам бы не выдержал секундой позже, терпи – не терпи, а рука бы сама нажала спуск. И добавил, рубя слова:
– Винтовки за спину. Вещмешки забрать. Уходим! Быстро!..
Медлить было нельзя ни секунды. Выстрелы уже услышали. И сейчас сюда наверняка целой толпой бежали немцы. Так что мы разом похватали вещмешки и оружие и кинулись к выходу.
Только уйти нам не дали.
Автоматные очереди хлестнули по дверному проёму совсем рядом. Брызнула кирпичная крошка, что‑то зазвенело, посыпалось. Я едва успел отшатнуться за простенок.
– Назад! – крикнул я своим. – В глубину, к стене!
Мы отпрянули от двери. К бараку, стреляя на бегу, бежали немецкие солдаты. Много.
Мы оказались в мышеловке.
Глава 10
– Назад! – крикнул я своим. – В глубину, к стене!
Мы отпрянули от двери. К бараку слева подтягивались немцы. Примерно полвзвода навскидку. Двое автоматчиков прямо на ходу коротко били по проему, остальные двигались перебежками, лишь иногда припадали на колено для выстрела и снова бежали. Выход был один, да и тот уже простреливали. И, как назло, окна барака выходили все на одну переднюю сторону. На атакующих.
– По проёмам не мельтешить! – Я уже переваливался за перевёрнутый шкаф, к дальнему окну. – Гришка, левое окно! Алия, тебе правое, следи за углом! Не торопиться, каждый выстрел по цели. Патроны беречь!
Барак наш был одним из немногих кирпичных строений заводского посёлка, что ещё как‑то держались после бомбёжек и артобстрелов. Рабочее общежитие, его строили на совесть. Окна узкие, простенки в полметра. Для обороны лучше не придумаешь, да только нас всего трое, а немцев все прибывало и прибывало.
Я прижался к простенку, поймал первого в перекрестие оптики. Спокойно, почти как на стрельбище, если забыть, что по окнам сейчас били сразу из нескольких стволов, вел стволом за его бегом
Выдох. Пауза.
Немец был шагах в сорока, бежал пригнувшись, с карабином наготове. Я выжал спуск. Враг со всего ходу, будто просто споткнувшись, влетел башкой в битый кирпич. Я даже услышал, выделив во всём шуме, как звякнула каска.
«Светка» сама выбросила гильзу и дослала следующий патрон. Я уже переводил перекрестие дальше.
Справа хлопнула мосинка Алии. Немец, добежавший до угла соседнего дома и высунувшийся было дать очередь из автомата, судорожно дёрнулся и навсегда исчез за стеной.
Слева выстрелил Гришка. Промазал, выругался, снова поймал бегущего в прицел и ударил второй раз. Тот ещё раз неуклюже шагнул и рухнул. А потом пополз.
– Черт! – ругнулся Гришка. – Ранил только!
– Не части! – крикнул я ему. – Целься!
– Целюсь! – пробурчал он. – Их же прёт… как тараканов!
Мы отстреливались, сняли еще двоих, и Гришке, наконец, повезло, он подстрелил одного, с карабином, пробив голову вместе с каской. Немцы залегли. Быстро поняли, что в лоб барак не взять. Рассыпались по воронкам, за бетонные плиты и груды щебня, начали обходить с обеих сторон. Кто‑то невидимый командовал ими, я слышал его короткие и хлесткие выкрики, будто лай злой псины.